Глава 25

Настя Разговор с Лизой оставляет после себя горькое послевкусие дешевого кофе, и весь следующий день я хожу, словно обернутая в невидимую колючую пленку, потому что каждое ее слово теперь навязчиво звенит в ушах, накладываясь на деловую суету. Чтобы заглушить этот внутренний гул, надеваю свою самую непроницаемую маску профессионализма, превращаясь в безупречный механизм, где голос ровен, движения выверены, а улыбка приклеена к лицу так же надежно, как бейджик к лацкану жакета. Сергей, кажется, мгновенно чувствует эту перемену и тоже становится еще более сдержанным и отстраненным, отчего наше хрупкое перемирие из холодного стремительно превращается в ледяное. До корпоратива остается всего три дня, и паника, подобно тонкому слою инея, начинает покрывать глянцевый фасад «Семигорья», угрожая заморозить все наши усилия. Мы сидим в конференц-зале, окруженные стопками бумаг и диаграммами, когда резкая трель телефона разрывает напряженную тишину, заставляя меня вздрогнуть. Сергей лениво снимает трубку, прижимая телефон плечом к уху, и я краем глаза наблюдаю, как его лицо, секунду назад выражавшее скучающую самоуверенность, мгновенно каменеет, а пальцы, до этого расслабленно лежавшие на столе, сжимаются в тугой кулак. – Что значит «расторгаете»? – его голос тихий, но в нем звенят стальные нотки, пока он выслушивает невидимого собеседника. – У нас договор. Неустойка. Мне плевать на вашего нового клиента! – он почти срывается на крик, но тут же берет себя в руки. – Понял. Больше не звоните сюда. С оглушительным грохотом он бросает телефон на стол. – Что случилось? – спрашиваю, хотя по его пепельному лицу уже все понимаю. – «Гурмэ-Эксклюзив» нас кинули, – цедит он сквозь зубы, глядя в одну точку. – У них появился более выгодный контракт, и они готовы выплатить неустойку, но продукты нам не поставят. У меня внутри все обрывается, ведь это не просто проблема, а полномасштабная катастрофа, которая обнуляет недели нашей работы, бессонные ночи и выверенные до грамма меню, отправляя все в мусорную корзину. Не успеваю я осознать масштаб крушения, как снова звонит телефон, на этот раз на его экране высвечивается слово «Отец», заставляя Сергея побледнеть еще сильнее. – Да, я уже знаю, – отвечает он в трубку и слушает несколько долгих, мучительных секунд, и я вижу, как на его скулах ходят желваки. – Мы что-нибудь придумаем. Да, я понимаю. Сергей сбрасывает вызов, медленно кладет телефон на стол, и в наступившей тишине я слышу лишь гулкое биение собственного сердца. – Двадцать четыре часа, – его голос глухой и лишенный всяких эмоций. – Отец дал нам двадцать четыре часа, чтобы найти замену, и если мы не найдем поставщика такого же уровня, он отменяет все и передает организацию стороннему агентству. А нас… – он криво усмехается, и в этой усмешке сквозит отчаяние, – нас он, цитирую, «отправит полировать столовое серебро до конца жизни». Паника, до этого бывшая лишь тонким инеем, превращается в ледяную лавину, которая накрывает меня с головой, потому что найти поставщика такого уровня за сутки до мероприятия в пик сезона просто невозможно. Это приговор. – Архив, – срывается с моих губ единственное слово-надежда. Сергей смотрит на меня непонимающе. – Что? – Архив! – повторяю, вскакивая на ноги, и адреналин, ударивший в кровь, прогоняет оцепенение. – Должны же быть контакты старых подрядчиков, тех, с кем работали до «Гурмэ-Эксклюзив»! Пойдем! Мы несемся по служебным коридорам, как два загнанных зверя, мимо проплывающих лиц персонала, и в моей голове бьется только одна мысль: это наша последняя, призрачная надежда. Подвальное помещение встречает нас запахом пыли, старой бумаги и безысходности, являя собой царство забвения, полную противоположность сверкающему миру наверху. Вдоль стен тянутся бесконечные стеллажи с пыльными картонными коробками, и под светом тусклой лампочки мы начинаем лихорадочно перебирать папки в поисках всего, что связано с отделом закупок за последние десять лет. Пыль забивается в нос и въедается в кожу, пока буквы и цифры расплываются перед глазами, а час проходит как одна минута, но все, что мы находим, оказывается бесполезным. Сергей сдается первым. С громким вздохом он отбрасывает очередную папку и опускается прямо на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и его жест поражения выглядит окончательным. – Это бесполезно, – произносит он устало. – Мы ничего не найдем. Это все из-за тебя! Не нужно было вообще соглашаться на эту авантюру с тобой в паре! Сидела бы себе тихо, носила подносы, и ничего бы этого не было! Это становится последней каплей. Унижение из прошлого, напряжение последних недель и отчаяние от неминуемого провала сливаются в один ледяной, острый, как осколок стекла, импульс, который толкает меня на безумие. Действуя быстрее, чем мозг успевает отдать приказ, мои пальцы нащупывают в кармане жакета холодный металлический ключ от архива, который я машинально захватила с поста охраны. Делаю несколько тихих шагов назад к тяжелой металлической двери, и пока он, поглощенный своей злостью, ничего не замечает, моя рука сама поднимается, и ключ легко входит в замочную скважину. Оглушительный в мертвой тишине щелчок замка заставляет его вздрогнуть и поднять голову. Макаров-младший смотрит на меня сначала с недоумением, затем с непониманием, и наконец до него доходит. Я стою, прислонившись спиной к теперь уже запертой двери, и смотрю на него сверху вниз, ощущая, как в моей руке тяжелеет ключ. Символ моей внезапной, абсолютной власти в этом пыльном подвале. – Что ты делаешь? – его голос звучит хрипло. – Открой дверь. Медленно качаю головой, чувствуя, как вся паника и страх испарились, оставив после себя только звенящую пустоту и холодную решимость. – Мы не выйдем отсюда, – произношу тихо. – Мы не выйдем, пока не найдем решение. Сделав шаг к нему, с удовлетворением отмечаю, как он инстинктивно отодвигается. – Мы не выйдем отсюда, – повторяю, впиваясь в него взглядом, – пока ты не начнешь работать головой, а не статусом. В полумраке архива его глаза вспыхивают темным и опасным огнем, когда шок на его лице сменяется яростью. Он медленно поднимается на ноги, на моих глазах превращаясь из поверженного мальчика в разъяренного хищника, запертого в клетке. И я понимаю, что только что совершила самую безумную и самую опасную вещь в своей жизни.