Глава 36

Сергей Стеклянные стены пентхауса, моей личной цитадели на вершине отцовской империи, сегодня превратились в стены аквариума, в котором я медленно задыхаюсь. Внизу, под ногами, раскинулся усыпанный миллионами огней город, но эта привычная картина власти и успеха больше не вызывает ничего, кроме глухого животного раздражения, ведь каждый огонек теперь кажется насмешливым глазом, наблюдающим за моим падением. Дорогой напиток, переливаясь через край тяжелого хрустального стакана, стекает по моим пальцам липкими, холодными ручейками. Подношу его к губам и пью, однако напиток лишь обжигает горло, не принося никакого забвения, пока в голове, как заевшая пластинка, крутятся последние слова Новиковой, ее взгляд, полный презрения, и бесшумное, убийственное заключение отца: «Ты свободен». Свободен. С разъяренным рыком швырнув стакан в панорамное окно, я лишь слышу оглушительный звон, с которым хрусталь встречается с бронированным стеклом, чтобы бессильно осыпаться на пол веером сверкающих осколков. Жалкое, беспомощное бешенство от осознания, что даже здесь, в собственном логове, я не могу ничего по-настоящему разрушить, кроме самого себя. Опускаюсь на огромный кожаный диван и зарываюсь пальцами в волосы, позволяя воспоминаниям, которые так старательно замуровывал, прорвать плотину. Передо мной снова возникает её прежний облик, образ той самой Сериковой из прошлого. Неуклюжая девчонка с вечно испуганными глазами, она вздрагивала каждый раз, когда я проходил мимо со своей свитой. Я отчётливо помню её слёзы после того, как мы высыпали содержимое её рюкзака в школьном коридоре, помню гогот своих дружков и собственное пьянящее чувство незаслуженного превосходства. Тогда это казалось забавным, невинной мальчишеской шуткой, о которой я даже не думал. Я вообще не думал. А теперь образ той затравленной девочки неразрывно слился с лицом гордой, язвительной шатенки, которая смотрела на меня с вызовом, заставляя сердце биться в каком-то первобытном, охотничьем ритме. Это два разных человека, но боль в глазах оказалась одной и той же. И ее источником был я. Едва слышный щелчок замка заставляет меня вздрогнуть, и когда дверь открывается, на пороге появляется отец, который никогда не стучит, ведь это его башня, его королевство, а я лишь наследный принц, в очередной раз севший в лужу. Он молча входит, и его безупречные туфли не издают ни звука на мраморном полу, пока он окидывает взором царящий в комнате беспорядок: перевернутый стул, мой брошенный на пол пиджак, осколки хрусталя у окна. Лицо отца остается непроницаемым, но я физически ощущаю, как его взор буравит меня, оценивая и вынося безмолвный приговор. – Пришел полюбоваться на результат своего гениального эксперимента? – выплевываю, поднимаясь ему навстречу, ведь опьянение и отчаяние окончательно развязали мне язык. – Доволен, да? Нашел идеальную игрушку, чтобы проучить непутевого сына! Сокращаю дистанцию, иду прямо на него, отчаянно пытаясь вызвать на его лице хоть какую-то реакцию, гнев или раздражение, да что угодно, лишь бы не это всепоглощающее спокойствие. – Ты ведь специально это сделал! Подсунул мне ее, эту… Серикову! Знал, что она зацепит, выведет из себя! Наблюдал, как я барахтаюсь, как идиот, в твоей мышеловке! Зачем, отец?! Чтобы в очередной раз доказать мне, какой я ничтожный? Мой голос срывается на крик, который эхом отражается от стеклянных стен и тонет в них. Отец ждет, пока я выдохнусь, и даже не моргает. – Я знал, кто она, – его голос звучит негромко, но каждое слово бьет наотмашь, точнее любого крика. – И хотел дать шанс вам обоим. Ей – проявить себя и переписать свое прошлое. А тебе, – он делает паузу, вглядываясь мне прямо в душу, – тебе я хотел дать шанс искупить то, что ты сделал с ней в школе. Поступить как мужчина, а не как избалованный щенок. Он смотрит на меня без тени злости, лишь с безграничной, тяжелой усталостью. – Но ты выбрал снова стать тем же мудаком. Эти слова обрушиваются на меня, одним махом выбивая весь воздух из легких, всю пьяную ярость и последнее желание защищаться. Отшатываюсь, словно от физического удара, и тяжело опускаюсь обратно на диван, чувствуя, как вся моя защита рассыпается в прах, оставляя внутри лишь выжженное опустошение. Он прав абсолютно во всем. Я не изменился, а просто стал старше, но мои методы остались прежними. Я унижаю и растаптываю других, чтобы почувствовать себя сильнее. И только что я растоптал единственное, что имело хоть какой-то смысл в моей бессмысленной, никчёмной жизни. Пытаюсь что-то сказать, но горло сжимает спазм, поэтому я лишь опускаю голову, упираясь локтями в колени, и бездумно смотрю на свои руки. Те самые, что касались ее волос и лица, что держали ее так близко в душной тесноте архива. И тогда в оглушительной тишине пентхауса мой собственный шепот, звучащий как признание на смертном одре, разрывает молчание: – Я, кажется… люблю ее. Горькая, невозможная, вырвавшаяся наружу истина обрушивается на меня в полной мере лишь в тот момент, когда я потерял ее навсегда. Я люблю ее ум, ее силу, ее язвительные ответы и ее несгибаемую гордость. Люблю так, как никогда не любил ни одну из тех идеальных кукол, что вешались мне на шею. Отец молчит так долго, что тишина становится почти физически ощутимой. Я не смею поднять на него глаза, ожидая очередной порции презрения или холодного нравоучения, но вместо этого слышу его шаги. Он подходит и останавливается прямо передо мной. – Любовь – это не слова, Сергей. Это поступки. Поднимаю голову и вглядываюсь в его лицо, но не нахожу там ни капли жалости или злорадства. Его взгляд выражает лишь трезвый, деловой расчет, однако в самой его глубине мелькает нечто иное, какой-то слабый, почти неуловимый проблеск надежды. – Что мне делать? – спрашиваю глухо, цепляясь за этот проблеск как утопающий. – Она никогда меня не простит. Она ненавидит меня. И она права. – Вернуть ее доверие, – спокойно отвечает он. – Заслужить ее прощение. Есть один способ. Он смотрит на меня в упор, и взор его становится жестким, как закаленная сталь. – Но он тебе не понравится. Потому что это способ для мужчины, а не для мальчика.