Глава 15

Именно с этой обиды я начала задыхаться. От его присутствия рядом задыхаться. Головой тряханула, сбрасывая наваждение, куртку его непромокаемую с гвоздя сдёрнула и на плечи набросила. Выскочила из дома, а дальше запал пропал. Я прижалась к двери спиной, больно ударившись о выпирающие доски, и взвыла от боли. Он слышал, наверняка это знала. Слышал, но не подошёл. И в этом был весь Дементьев… Совсем недавно меня уличал в том, что правды хочу, хочу, чтобы всё по-настоящему, а теперь того же требует, будто не замечая перемены ролей. Наверно, это что-то, да означает?..

Оказавшись на улице, я почувствовала прилив энергии. Наверно, огонь обиды разгорелся с новыми силами, получив прямой доступ к кислороду. Смешно. Только другого объяснения не находилось. Под дальним навесом, там, где видела сухие колодки для дров, я присмотрела и топор. Ещё у бабушки в деревне приметила, что топор топору рознь. Есть тот, которым рубят, а есть тот, которым колют. Сейчас видела перед собой тот, что толще. Олег когда-то с таким очень уж ловко справлялся, демонстрируя свою силу. Всё впечатление производил. Что тут сказать… произвёл! На два года хватило. Помнится, ловко у него всё выходило: размахнулся, ударил, и щепки в стороны. По мне, так с этой увесистой бандурой и сама справлюсь. Только пня специального для колки дров не увидела. Решила обойти навес вокруг.

Вышла и засмотрелась: крутой глинистый обрыв заканчивался широкой рекой. Красота неописуемая. Густо посаженные деревья на другом берегу, лодка, перебегающая с одной волны на другую. Там и причал есть… Вдруг подумалось, что Дементьев меня специально по лесу вёл, чтобы запутать или испытать на прочность. А чего там пытать?.. Я его не о том просила. А воздух свежий… Хочется руки раскинуть и, точно птица, лететь.

Улетела я, кстати, недалеко… Всего два шага навстречу стихии сделала и скатилась по глине вниз. Страшно было. Перед глазами всё мелькало. И деревья дальнего берега, и причал, и лодка. А чаще всего топор, который поперёд меня скользил и громко ударился о водную гладь. Глинистый берег плавно переходил в песчаный, и я, в отличие от топора, на нём задержалась. Присмотрелась к месту, куда колун съехал, губы сначала поджала, потом прикусила. Глаза закрыла и всё же рискнула: пошарила рукой по примерному месту, с неудовольствием констатируя тот факт, что река начинается глубоким обрывом у самого берега. Расстроилась. Сначала из-за топора. Потом, правильно смекнув все «за» и «против», верно расценив свои силы, расстраиваться был совсем другой, более весомый повод: мои попытки взобраться наверх заканчивались всё на том же песчаном берегу. Пришлось обходить обрыв стороной, карабкаться, цепляясь едва ли не зубами за густые клочья сочной после дождя травы. Не иначе как тест на выживание.

Я выбралась, кое-как отмыла от глины руки, куртку просто бросила в переполненное водой корыто и прополоскала. На себя натягивать не рискнула, несмотря на то, что теперь было жарко. Чтобы вымыть ноги, залезла в то же корыто вместе с обувью и с усердием отирала липкую жижу.

Когда я приблизилась к дому, заметила, что дождь практически закончился, а среди густых туч, обложивших небо, просматриваются редкие голубые пятнышки. На душе стало теплее, но тепло быстро развеялось: как только в дом вошла.

Дементьев, коротко на меня глянув, отвернулся. Чуть мокрые волосы говорили о недавнем пребывании на улице, значит, он меня искал. Это хорошо. Плохо то, что, скорее всего, нашёл. А если нашёл, значит, видел, где я была и как справлялась. А если видел, то не помог. Ведь не помог! Я сама справилась! Практически тут же на вроде безучастном лице я заметила наметившуюся улыбку. Дементьев сидел полубоком, усердно работая каким-то напильником или ёршиком, звук металлический, странный. Мне и сразу не до того было, а теперь, когда эту улыбку разглядела, так и желание разбираться отсутствовало. И такая тишина наметилась… только и слышно, как на пол стекают крупные капли с вымытой мною куртки.

— Дементьев? — Тихо позвала я, а он глянул исподлобья.

Громко хмыкнул, а затем потянулся, лень из тела выгоняя. Он заложил за голову руки со сцепленными в замок пальцами и повернулся ко мне всем корпусом. С удовольствием разглядывал не меньше минуты и только потом не сдержался, выставил белоснежные зубы.

— Ну что? Наплескалась, курочка? — Потянул он, едва сдерживая рвущийся наружу смех.

— Дементьев, как ты мог?..

У меня даже руки опустились, и голос пропал, так обидно стало. Снова и снова обидно, стоит только в его сторону взгляд перевести. Я швырнула куртку под ноги и к топчану прошла, не желая уделять ему внимания, а вот Дементьева, видимо, так и подмывало высказаться, не зря он проводил меня взглядом и вздохнул, когда у окна остановилась. Сквозивший меж створок холод с лёгкостью охватил мокрую одежду, пробираясь к коже, вызывая ставшую привычной за последний день дрожь. В сторону полетела майка, потом уже второй по счёту бюстгальтер. Из чемодана на этот я раз выбрала узкий лиф раздельного купальника, разумно прикинув, что портить всё бельё не стоит. Схватившись озябшими пальцами за резинку трусов, я как-то некстати вспомнила о Дементьеве. Думал и он обо мне: это ясно стало, как только послышался его голос.

— Нина, переодевайся спокойно, я не смотрю на тебя. — Терпеливо высказался он, но как только я обернулась, губы поджал.

— Да пошёл ты… — Послала я его от души и осела на топчан, осторожно стягивая бельё.

Вот теперь он смотрел. На не бельё, конечно же, глаза мои отыскать пытался, взгляд ловил и недовольно пыхтел, претерпевая неудачи.

— Если ты считаешь, что я в чём-то перед тобой виноват…

— И в мыслях не было! — Резко перебила я, не позволяя оправдаться.

Дементьев в принципе не любил, когда его перебивали, это я знала наверняка, но мой упрёк стерпел, обратив глаза к полу. Он осторожно выдохнул и переждал сложный момент, позволяя успокоиться.

— Ты сейчас злишься и это объяснимо, это пройдёт.

— «Всё пройдёт… И это тоже пройдёт». Не помнишь, кто сказал такую умную фразу?!

— Когда ты успокоишься, всё будет видеться в ином свете.

— Конечно! Это ведь не ты насмехался надо мной, когда я из реки выбраться не могла, правда?

— Зачем ты пошла к реке? — Без иронии спросил он и даже нахмурился.

— Искупаться захотелось! С тобой такого никогда не бывает?! Чтобы хотелось купаться!

— Не истери!

— Это ещё почему?!

Я, наконец, справилась с юбкой, которая больше подошла бы для игры в теннис, и теперь смело могла встать, ведь так чувствовала себя увереннее. Скрестила руки на груди, защищаясь, а когда Дементьева этот жест заинтересовал, с нескрываемой злостью раскинула их в стороны.

— Женщине не к лицу впадать в отчаяние. — Услышала сухой комментарий.

— А колоть дрова женщине к лицу?!

— Я предложил альтернативный вариант, но тебе он показался… каким, кстати, показался? Недостойным? Неприличным? Неуместным? Каким?

— Ты считаешь, что я готова переспать с первым встречным, только бы на пять минут забыть о холоде? Дементьев, ты в своём уме?!

— Я не первый встречный. — Осторожно заметил он и покачал головой. Тоже привстал. Стол стороной обошёл и присел на его край, опираясь ладонями позади себя.

— Но и я не сумасшедшая! Ты считаешь, что можешь ставить мне условия? Что можешь диктовать, что красиво, а что нет? Да кто ты такой, чтобы так говорить?!

— Судя по всему, мужчина, который тебя по каким-то причинам интересует. — Спокойно ответил Дементьев, но было заметно, что поддаётся моему возбуждению и концентрируется, сдерживая себя. Губы поджаты, челюсть выдвинута вперёд. Взгляд прямой, фиксирующий каждое движение, ложно расслабленное положение, которое едва ли даёт мне гарантии спокойствия.

— Да кому ты нужен, мужчина! — С презрением хмыкнула я, чем Дементьева нешуточно задела. Напряжение он скрывать перестал. — Что ты из себя представляешь? Думаешь, что всё в своей жизни видел и тебе всё можно?! Я не ем «фуа-гра», я теперь предпочитаю «Оливье», меня мутит от импортного «Виски», я выбираю русскую «Водку», мне приелся комфорт и достаток, я выбираю избушку на курьих ножках с удобствами на улице, так?! Зажравшийся денежный мешок! Ты никого и ничего не видишь, кроме себя самого! Тебе никто не нужен… Самого себя и то много! Что ещё? Может, и от своего доминирования в жизни ты устал? Может, в сексе предпочитаешь инициативных женщин с плёткой в руках? А что? Я не удивлюсь, однажды увидев тебя в латексе и коленопреклонённой позе. «Да, детка, ещё, ещё! Отстегай меня, я такой плохой мальчик!». — Кривлялась, изображая я возбуждённые восклицания. — Ты такой самодостаточный и самоутвердившийся? А что у тебя есть? Чем ты дорожишь? Что сможешь вспомнить в момент, когда останешься с собой один на один? Баб своих бесконечных? Деньги заработанные? Что?

— Тот же вопрос могу тебе адресовать. Кстати, есть что ответить?

— Есть, только не тебе и не здесь! Потому что тебе это не нужно! Зачем мы сюда приехали? Кому и что ты хотел доказать? Может, хотел сказать, какой ты простой парень? Ты, вообще, любить-то умеешь? Жену всё свою вспоминаешь, на фотографии любуешься. Есть о чём сожалеть?

— Оставь Оксану в покое.

— А с чего вдруг такой тон?! За живое задела? Что же, я рада, что есть хоть один человек, который видит тебя насквозь. Все достоинства, если они есть, и все недостатки, которых, поверь, хоть отбавляй! Только в отличие от других, ты признаться в этом боишься. Строишь из себя всемогущего и идеального. Прямо, не человек, а полубог! Только ты такой же смертный, как и все мы. Что знает твоя Оксана такого, чего не знают все остальные? Неужели она тебя бросила? ТЕБЯ! Да как посмела?! Как ей это сошло с рук?! И ты вот так отпустил? Взял и отпустил, не желая доказать, объяснить, что неправа?!

— Не стоит говорить о том, о чём не имеешь и малейшего представления.

— А что тут знать?! Ты не нужен ей, вот и весь секрет. Ты! Ей! Не нужен! Понимаешь? Сколько хочешь можешь вздыхать, глядя на фото. Можешь даже подрочить, представляя, что она смотрит на тебя в этот момент, только ничего от этого не изменится. Хочешь, я скажу, что тебя так задело? — В порыве я остановилась, упирая руки в бока. Отдышалась. — Вспоминая о ней, ты чувствуешь себя неудачником, которым, по сути, и являешься! Как правильно сегодня сказал? Если не прятаться за мишуру и суету, становится видно, что из себя представляешь на самом деле, так?! Так вот она знает это наверняка. И её рядом с тобой нет! — Обличающе ткнула я в Дементьева указательным пальцем. — А ты ведь честный, ты стерпеть не можешь, что тебе воспевают дифирамбы. Однако она петь перестала, оттого и выгнал? Конечно, что может быть страшнее разочарования? Или всё же ушла?

— Оставь Оксану в покое. — Чётко разделяя каждое слово, прорычал Дементьев.

Возможно, уже тогда мне следовало остановиться и действительно замолчать, но не могла. Накипело, и замолчать я просто не могла!

— О-о! Я узнаю этот тон! Переводится как: «святое не тронь!» А чем она такая особенная, а? Совершенное существо, не то, что все остальные, сирые и убогие? Почему? Потому что когда-то тебя выбрала? Или ты её выбрал? Дай угадаю… ты не смог стать для неё идеальным мужем? Значит, ты у нас несовершенен, а не она. Значит, ты недостоин.

— Замолчи.

— Отчего же? Чтобы ты в очередной раз посчитал себя правым? А с какой стати? Почему я не могу высказаться, не могу сказать того, что думаю?

— Просто потому, что ты сейчас неправа.

— А кто это сказал? Ты?! А кто ты такой, чтобы решать, кто прав, а кто виноват? Ты эгоист, Дементьев. Ты вот сейчас рот мне закрываешь, когда о жене твоей драгоценной говорю, а глаза адским пламенем блестят, словно на кусочки разорвать хочешь. Хочешь, но сдерживаешься изо всех сил. Она и всё, что её касается, для тебя за гранью? Так всегда было? Так, почему ты её не ценил? Ума не хватило? Почему к себе не привязал как вы, мужчины, это умеете? А что у нас прочнее любой верёвки, любой цепи? Чего не хватило вашей совершенной семье? Знаешь ведь, по глазам вижу, что знаешь.

— Остановись. — Прозвенел от напряжения его голос, а я лишь усмехнулась, при этом чётко осознавала, что на поворотах скорость следует сбавлять.

— Ребёнок! — Произнесла я громко и чётко, прозвучало отчего-то как приговор. Дементьев сначала от напряжения затрясся, а потом отступил, голову опустил и провёл по волосам растопыренными пальцами, сжимая пряди волос. А я наотрез отказывалась воспринимать все стоп-сигналы.

— Почему она не родила тебе сына или дочь? Кто из вас двоих не захотел? Кто не решился изменить свою жизнь? Почему-то кажется, что именно ты. Ведь у неё есть семья, так? И муж есть. Я слышала ваш разговор несколько дней назад. Она смеялась в трубку, что-то рассказывая про детей, а ты глаза закрывал от блаженства, что можешь слышать её голос, что можешь хотя бы прикоснуться к её жизни. Оно того стоило, Данил? То, что ты выбрал в какой-то момент своей жизни, того стоило, скажи?

— Замолчи. — Прошептал он, закрывая лицо обеими ладонями. Я отступила. — Замолчи! — Посмотрел на меня, а в глазах ненависть. То ли ко мне, то ли к моим словам, то ли к себе самому. — Просто закрой рот! — Прокричал он, резко в мою сторону дёрнулся и больно сжал голову, удерживая её двумя руками. — Никогда! Ни-ког-да не смей лезть в мою жизнь! Она не для тебя, слышишь?! — Разразился Дементьев криком, не контролируя своей силы. Весь сжался, возвышаясь надо мной. — Она тебя не касается! Тебе нет в ней места! Понимаешь ты это или нет?! — Он оттолкнул меня от себя и повернулся к столу, с силой упираясь в его поверхность. Глухо прорычал и одним размашистым движением всё со стола сбросил. Снова в волосы руками вцепился, запрокидывая голову к потолку.

— Я ненавижу тебя, Дементьев. В этот самый момент я тебя ненавижу. — Тихо прошептала я, а он развернулся на месте и водил по моему лицу безумными глазами. Сердце стучало глухо и быстро. — Я устала, я замёрзла. Я хочу помыться и причесать волосы. У меня под ногтями грязь и глина, от которой невозможно избавиться, а на голове пакля, которая через полчаса засохнет и превратится в камень. — Медленно и осторожно перебирала я каждое слово, не понимая, почему мой голос звучит всё выше. — Я задыхаюсь, ты слышишь? Ты накурил, в доме дышать нечем и я задыхаюсь. — Я сжала горло ладонью и растёрла кожу до жжения, до красноты. — Я есть хочу, в конце концов! Я хочу спать! — Прокричала, пытаясь руками заглушить собственный крик, но не могла к себе прикоснуться. — И спать не на этом каким-то богом выжившем лежаке, а в постели! Я хочу закрыть глаза и не бояться, что по мне проползёт какое-то неведомое насекомое, а ты на меня кричишь! — Не выдержала я панической атаки и отступила. — Мне страшно, а ты смотришь на меня сумасшедшими глазами и даже не моргаешь. Зачем ты это делаешь?! — Топнула я ногой и сделала ещё один шаг назад. — Зачем тебе ружьё?! — Завизжала, испугавшись собственного неестественного крика.

Возбуждённый страхом взгляд проследил за странным движением: Дементьев будто дёрнулся и посмотрел на пол. Я смотрела туда же и всё никак не могла проглотить противный тугой ком, застрявший в горле… или это и был мой крик?.. Я уцепилась руками за стену, когда Дементьев поднял с пола ружьё и щёлкнул затвором.

— Не приближайся. — Судорожно прошептала я, вжимаясь в стену, а он склонил голову набок и сделал малюсенький шаг вперёд. — Я кричать буду.

— Зачем? — Медленно растянул Дементьев губы, но улыбкой это назвать было сложно.

— Я буду кричать! — Глаза зажмурила.

— Не нужно. — Коротко шепнул он и сопроводил этот звук таким же коротким кивком головы. — Крик порождает страх, Нина. Страх порождает панику. А паника заставляет нас совершать необдуманные поступки. А у тебя ведь всё по плану. Всё по полочкам, по порядку. Каждое слово имеет свою цену, каждая мысль — свой вес. Сейчас ты не думаешь, а чувствуешь. Чувства заставляют совершать ошибки. Ты знаешь, к чему нас приводят ошибки.

Я глаза открыла, а Дементьев стоял ко мне практически вплотную и смотрел так, словно ждёт ответного хода. Снова игра, только сейчас я не могу трезво оценивать ни слова, ни действия. Смотрю на него, как заворожённая, и моргнуть боюсь, потому что за этот момент, за долю секунды, пропущу что-то важное.

— У тебя очень красивые глаза, Нина. Ты знала? — Прошептал он и шумно втянул в себя воздух.

Улыбнулся, но не дерзко, не нагло, а так, будто пробует эту эмоцию на вкус. И меня пробовал. Сначала прижался губами к выступающей скуле, потом отстранился, улыбнулся шире и тут же прикусил кожу над скулой зубами. Не больно, а так, чтобы я прочувствовала его близость. Снова отстранился, на глаза мои безумные посмотрел и задержал дыхание от удовольствия. Облизал свою нижнюю губу, чтобы тут же к моим прижаться, но не поцеловал, а лишь обещал, что может сделать это как только захочет. Усмехнулся, когда понял, что сопротивляться я не могу и щекой к моей щеке прижался. Потёрся, устраиваясь, а меня, будто бы лезвием, пронзила мысль. Та самая, которая мелькнула ещё утром. Та, которую я так и не смогла распознать.

— Ты побрился. — я тихо озвучила эту самую мысль и зажмурилась, сдерживая рвущийся наружу протест. — Я не могу помыться, зубы почистить, а ты побрился?! — Ужаснулась собственной догадке.

— Тебе ведь нравится, — усмехнулся Дементьев, но отступил, когда я легонько толкнула его кончиками пальцев в грудь.

— Конечно, нравится. Вот так: когда ты весь чистый, свежий, холёный и я… будто голодранка.

— Нина, у тебя обострённое чувство ущемлённой в правах женщины. Хочешь быть равной во всём?

Шутливый тон отчего-то заставил меня расслабиться. Я развела руками.

— Почему же… стоящая женщина, когда мужчины вокруг сидят, это явный перебор!

— Хочешь возглавить мировое протестантское движение? — Снова насмешка.

— Хотя бы поставить на место некоторых особо отличившихся индивидов. — Прошептала я.

— Я уважаю женщин. — Склонил он голову набок и сделал шаг вперёд. — А ты мне, так и вовсе нравишься. Веришь, нет, а за последние лет десять даже не помню, говорил ли кому подобное. — Дементьев осторожно, медленно протянул руку ко мне. — Иди сюда. — Прошептал.

Прошептал и только тогда я заметила, что всё это время вдоль стены пятилась. Неосознанно, не совсем понимая, зачем делаю это. Просто размеренно ступала шаг за шагом, пытаясь защититься. Взгляд с тяжестью опустился к его руке. Той, которая до сих пор сжимала ружьё. Даже когда он меня обнимал, оружие не отпустил. Я посмотрела и так зависла. Дементьев нахмурился.

— Боишься? — Усмехнулся он, но тоже говорил шёпотом, точно боялся спугнуть. Теперь не шагал, а будто крался, приближаясь ко мне. Ноги, обутые в надёжную обувь с высокой шнуровкой, плавно скользили по деревянному дощатому полу. — А ведь я не обижу, Нин. Ласкать буду, прикасаться нежно, осторожно. — Уголок его рта нервно дёрнулся, черты лица заострились, проявляя непривычную угловатость.

От секундной мягкости на его лице не осталось и следа. Он готовился к удару, и бить обещал больно. Именно об этом говорили его блестящие, словно неживые глаза. Он закрылся. То, что я говорила, его задело. Задело настолько, что появилось желание играть жёстко, без правил. Он только что целовал, и я верила ему, а сейчас понимала, что зря. И расслабляться было нельзя. А сейчас он злится. На себя за то, что не дожал и на меня, за то, что что-то почувствовала и не позволила закончить начатое. Теперь каждый из нас понимал, что исправить ничего нельзя, потому и доигрывали выбранные роли.

— Я хочу детей, Нинок. Очень хочу. Роди мне ребёнка. — Прищурился Дементьев. — В долгу не останусь. — Хмыкнул он и дыхание перевёл. — Что ты хочешь за сына? За наследника? — Вкрадчивый шёпот заставлял тонкие волоски встать дыбом, а прикрытая прозрачным шёлком угроза в голосе, словно стальная цепь, овивала сердце, заставляя его остановиться. В мыслях всё звучит красиво, а, по сути, просто страшно. Страшно, а остановить анализ того, что улавливаю, не получается. — Ты сделаешь это для меня. — Вдруг громко и чётко проговорил Дементьев и выпрямился, усмехаясь. — А я дам взамен то, что потребуешь. Сколько ты хочешь?

— Не хочу… — я покачала головой, вжимаясь в колючую дверь. — Ничего не хочу.

— Да ладно… Сколько сейчас берут настоящие… леди? — Последнее слово онпроизнёс особым тоном, будто выругался. Сам же тому и рассмеялся, запрокидывая голову. — Да ладно тебе, Нин. Зачем всё это? — С резким смешком он вытолкнул из себя воздух. — Ну… хочешь, в любви признаюсь? Что тебе пообещать? Что буду лучшим в мире папой? Как? Думаешь, подкуплю этим твоё нежное женское сердце? Ты ведь не деньгами брать решила, да? А чем? Чувствами? Этого хочешь? — он жестоко улыбался, а потом улыбаться перестал. Голову вниз опустил и взглянул исподлобья. — Я дам тебе то, что хочешь, но всё равно обману, сладкая. Сначала тебе понравится, и ты ничего не заметишь. Будешь счастливо улыбаться, и рассказывать подругам, какой же я замечательный, заботливый и внимательный. Но игра, на то она и игра, чтобы рано или поздно заканчиваться. Первыми будут подозрения, потом период тихих сомнений. Ты не посмеешь произнести этого вслух, боясь обидеть, боясь продемонстрировать своё недоверие, но мерзкий и скользкий червь продолжит точить тебя изнутри и с каждым днём будет всё больнее. Уверен, несмотря на некоторые черты характера, которые я благоразумно не озвучиваю, ты будешь хорошей матерью. Настолько хорошей, что никогда не разрушишь миф о крепкой, дружной семье. Ради ребёнка, Нина. Ты научишься молчать, сцепив зубы, в те моменты, при которых прежде бы смолчать не смогла. Ты научишься закрывать глаза и уходить, когда сделать это, может, и не нужно, но правильно. Ты уничтожишь себя изнутри. Сама. А оно того стоит? Повторю: я могу дать тебе всё, что пожелаешь. И только за тобой будет выбор, что это: призрачные надежды или реальный счёт в банке. Ты нужна мне. Ты или… такая, как ты. Хочешь статус? Будет тебе статус. Но кое-что я предпочту оставить себе.

Он говорил, а я слушала. Слушала и понимала, что его слова очень похожи на правду. Ту, которую он мог бы и не озвучивать. Наверно, и сам уверился в них, не понимая, не замечая, что это лишь желание закрыться от людей и не позволить кому-то сделать тебе больно. Ему тоже может быть больно. Не сейчас, когда пустыми глазами на меня смотрит. Не тогда, когда насмешливо кривит губы, снисходительно наблюдая за моими жалкими попытками приблизиться. А по сути, ещё и не было между нами момента, когда Дементьев стал самим собой. Он всегда оставался на недосягаемой высоте. И когда сделал предложение, от которого не могла отказаться, и когда мило улыбался на аллее в парке.

Сейчас он позволял всё это обдумать, проанализировать и в очередной раз принять выгодное, с его точки зрения, предложение, в котором вроде каждый остаётся при своём. Но что-то было не так. И он, и я это знали. Иначе с чего бы это странное ощущение напряжения между нами? С чего тогда расползается эта тёмная, густая масса, которая неприятно давит на сознание? Откуда этот страх, трясущиеся колени у меня и с силой сжатые зубы у него самого? Он тоже боится. И именно от страха сжимает ружьё, осторожно перебирая замлевшие от напряжения пальцы. А самое опасное в этом страхе то, что ты не знаешь, чего ожидать от себя. Тогда как понять, что можно ожидать от того, кто стоит напротив?

Я поддалась этому страху первая. Дементьев к чему-то готовился и совсем не был похож на рассудительного, с холодным расчётом мужчину. Сейчас на десяток километров в округе нет никого, кто бы посмел указать на ошибку, возразить. Лес, река, хмурое дождливое небо. Это позволяет чувствовать определённой степени власть. Точнее, власть безграничную. А он, привыкший к тому, что его слово — закон, чувствует это особенно остро.

— Руку… убери. — Проговорил он нарочито медленно. Предельно спокойно.

Мои пальцы, вопреки его словам, судорожно обхватили поржавевшую, но всё ещё прочную ручку глухой двери. Зрачки Дементьева расширились, ноздри разошлись, пропуская в себя больший поток воздуха.

— Отойди от двери, Нина.

Я будто физически чувствовала, с каким трудом даётся ему лёгкость в голосе. Сделала шаг в сторону, приближаясь к выходу.

— Отойди от чёртовой двери! — Крикнул он, не особо понимая, зачем это делает, и я рванула на улицу.

Отбежав метров на двадцать, поняла, что жуткий гул — не что иное, как биение собственного сердца. Обернулась, а Дементьев стоит в проходе.

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать. Поиграем? — Прицелился он, резко вскинув ружьё, став в стойку.

— Ты рехнулся?! — Крикнула я, панически прикидывая, как свести к шутке всё то, что сейчас произошло, но Дементьев не позволил.

Скривился, сбиваясь с прицела. Склонил голову, укрываясь от ветра, пока прикуривает. Плечом дёрнул, глубоко затянулся и одним ровным выдохом выгнал дым из лёгких.

— Помнишь, ты сказала одну умную фразу, спросила, правда ли, что меня заводят твои трепыхания?! Я тогда не совсем понял, что имела в виду! Только теперь ощущаю в полную силу и смогу точно ответить: заводят, Нин! — Выкрикивал он фразу одну за другой, хотя в тихом глухом лесу в этом не нуждался, скорее, выражал эмоции. — Сильно заводят!