Глава 17 · Разговорчики в строю

— Вот скажи мне, дорогой ты мой человек, как это так получается у вас, молодых, интересно… — дед Василь с присвистом отхлебнул горячий чай и зашлёпал губами от удовольствия, будто распробовал чудесный вкус чайного пакетика, что плавал на поверхности кружки, будто дохлая мышь, свесив хвостик наружу.

— Чего получается? — Иван с отвращением покосился на очередную порцию кофе, что набулькал себе сегодня из безотказной Лизаветиной кофемашины. Чаю ему не хотелось, да и беседы вести в полпервого ночи тоже, но Акимыч решил дождаться от Лизаветы сообщения, что добралась без проблем, и полуночничал, изображая из себя то ли купчиху с оттопыренным мизинчиком, то ли и вправду наслаждался вкусом этого заваренного сена с бумагой.

— Да ни хрена у нас не получается, если серьёзно говорить. Ты ж, Ванька, не глупый парень, образование имеешь, а ежели посмотреть со всех сторон, то дурак дураком оказался. Да и я с тобой за компанию тут штаны просиживаю. Чего молчал, если видел, что, ётить их душу, бабы с катушек съехали? Одна козу в лесу потеряла да в воровки подалась от нечего делать, а вторая не звонит неделями, а тут прискакала, ребятёнка больного на руки бабуле скинула — и бежать.

От такого перевода стрелок Иван чуть кофе не выплюнул. Мало того что очередной выходной коту под хвост, так его ещё и главным по тарелочкам пристроили мимоходом.

— Дед, я тебя, конечно, уважаю, но совесть надо иметь. Я тут вообще ни при чём. Сказали, что коза есть перестала, вот и поехал. Откуда я знал, что она вообще из дома сбежала?

— Так и я говорю. Козы те ещё. Одна из дому сбежала, другая носу к родне не кажет, третья вон хвостом махнула и поминай как звали. Нет чтоб со стариками посоветоваться, а вы всё рогами, значит, об гранит наук бьетесь. Афанасьевна, почитай, второй год в покойниках, а всё туда же. Не по‑людски получается, Вань. Эдак я молчал: уж больно Лизка радовалась бабке‑то. Сначала, значит, чтоб беременную не расстраивать, а потом и сам закрутился. Вишь какая жизнь: влюбился на старости лет, вот и отпустил поводья. Жена у меня, не гляди, что сама седину подкрашивает, а жару даст любой молодке. Короче, надо нам эту навозную кучу разгребать, Ванюш, больше некому. Кота‑то куда дели?

Иван покосился на часы на стене, что меланхолично отсчитывали время его потерянного сна, и со вздохом уселся перед Акимычем. Разговор предстоял долгий. Похоже, деда реально никто в курс не ввел, что у них тут происходит.

Проговорили почти до рассвета. Давно уже отзвонилась Лизавета, и Ромик написал, что добрался. Приятеля Иван в деревне оставлять с собой не стал, попросил добросить до города. Суета с козой и поиском сбежавшей из деревни Юльки была всё‑таки не для чужих глаз. Ромка — парень правильный и лишнего болтать не будет, но Василь Акимыч бровью повёл, и Иван не стал перечить. Действительно, идея так себе — чужого человека в их тайны посвящать.

Скажи ему кто ещё год назад, что он будет на полном серьезе рассказывать, как бегал с мертвечиной за спиной по кладбищу и попутно жаловаться на потраву домовых, — сам бы первый в дурку звонить начал, а тут нормально так поговорили. Дед только кхекал в бороду над тем, как ловко леший Ивана на кладбище спровадил.

Только вот про сны свои и мир, который из обычной компьютерной игры вдруг стал почти настоящим, Иван так и промолчал. Пару раз замирал, стараясь подобрать слова, но так и не решился. Получается, что он и здесь ни фига не справляется, помощи у старика просит, а ещё и там накуролесил. Да и чего дед Василь скажет? — сам вляпался, сам и разгребай. Это и ёжику понятно, смысл о таком спрашивать?

— Баба Мотя, говоришь? Кхе‑кхе, знавал я эту фифу. Глядь, и ей не лежится спокойно. Чубутная была бабёнка. Ну так это как раз поправить легче лёгкого. Ты про батюшку нашего чего ж забыл? Позвоним с утречка отцу Сергию, пусть с паствой своею сам разбирается. Это его вотчина. Часовню на кладбище не зря поставили.

А вот про домовых — это я тебе сказать не могу. Есть у меня одна мысля, но тут покумекать надо. Причина‑то яснее некуда, да только всё одно вопрос остаётся: куда их кот увёл? Говоришь, Базилио по ночам приходить повадился? Вот и пойдём по кроваткам. Глядишь, сам придёт, хвостатый, а ты проследи. Я в своей комнате лягу, а тебе — хозяйскую кровать осваивать. Спать осталось всего ничего. Вон уже светать начало. Остальное утром решим, как дальше-то жить, чтоб и козу в город не волочь и самим тут сторожами не прописаться.

Ночью Ивану приснилась Маланья Афанасьевна. Он уже поднаторел в понимании где сон настоящий, а где провал в другое пространство. Милка вот его из любого сна выдергивала при желании, а тут Лизаветина родственница.

Ивану снилась академия. Как будто объявили какую-то внеочередную сессию и нигде не вывесили списки. Он бродил бесконечными коридорами тыкаясь в закрытые двери и понимал, что опаздывает на пересдачу предмета, к которому совершенно не готов. Безнадега тусклых бежевых стен и непонятно куда ведущих лестниц и бесконечное дерганье дверных ручек: латунных блестящих на покрытом лаком дереве дверного полотна или окрашенных облезлой краской на филенчатых дверях с мутным стеклом. Будто все ранее виденные двери столпились в Ивановом сне. Среди обычных офисных полотнищ попадались узкие железные дверки и обитые дерматином с дурацкими пуговками и проволокой между ними, Вот знакомая дверь с наклейкой «Не влезай! Убьет!» его комнаты в родительской квартире, а эта с витражным стеклом уже из бассейна и все закрыты. Он сдался, не понимая, как выбраться из этого хоровода пустых коридоров и уткнулся лбом в обычную некрашеную деревянную дверь в середине очередного уходящего вдаль коридора.

— Тук, тук. — Стучать лбом по твердому дереву не самый лучший способ проснуться.

— Заходи, коли пришел.

Маланья Афанасьевна стояла на пороге и смотрела знакомым прищуром на незваного гостя. Иван будто и не удивился, увидев вместо аудитории старую кухню Лизаветиного дома, без ремонта и кофемашины, с железным умывальником и ведром под раковиной.

— Научился, я смотрю двери открывать. Молодец. Теперь ходи, да оглядывайся. Эдак можно не в ту дверь войти, да чего тебе рассказываю. Сам уже знаешь.

Радости в её голосе было маловато от встречи. Иван так и стоял у порога, не решаясь сделать шаг вперёд. Только кивнул то ли соглашаясь, то ли здороваясь. Пугала его эта мадам в платке. Баба Мотя на кладбище так не пугала, как Лизаветина бабушка в обшарпанной кухне с пыльными, заросшими грязью окнами, выцветшими обоями и одинокой колченогой табуреткой под обеденным столом.

Тут никто не жил, не включал плиту и не открывал холодильник. На полу лежала нетронутая пыль, и стоящая перед ним женщина не оставила следов, когда подходила к двери. Шагнуть внутрь этого заброшенного воспоминания, оторвавшись от косяка приоткрытой двери, было до одури страшно — впрочем, об этом его никто и не просил.

— Чего пришел? Натации мне читать, как Лизка будешь? Сама стыдила, да не убедила, так дружка припрягла?

У Ивана по спине потянуло холодом, будто кто дверь в морозилку открыл. Ему бы проснуться, а не смотреть на тоскливые, злые глаза этой малознакомой тётки. Какое ему дело до этих семейных разборок Лизаветиной родни?

— Милка… — шёпотом, почти про себя, позвал Иван. Он будто прирос к этому проему. И рад был бы сбежать, но предательское тело зафиксировалось на месте: ни разжать рук, ни шага ступить. Коза всегда к нему приходила, если кошмар какой снился. Как чуяла, рогатая, но, похоже, не в этот раз.

— Кого ты там зовёшь? Не придёт она. Коли один раз ушла от меня, так больше и не появится. Коза не человек, она один раз друзей выбирает. Нет мне места тут, понимаешь⁈ Чужая я для этого мира! Как вы понять не можете, что я здесь не нужна! — Маланья придвинулась ещё на полшага ближе, распаляя саму себя, высказывала Ивану в лицо то, что Лиза услышать не захотела.

Ему бы отодвинуться, отшатнуться — а двинуться не получается. Только и остаётся, что контакт «глаза в глаза» держать и шептать, как взбесившейся лошади:

— Тише, тише, понимаю. Тише…

Крик кончился так же внезапно, как и начался. Маланья подняла руку, будто хотела прикоснуться к Ивану, но не дотронулась, а только погладила воздух над его головой.

— Хороший ты парень, жалко только, пропадешь ни за грош. Девка эта рыжая себя вспомнила. Я‑то, грешным делом, думала, что слажу с телом без хозяйки, а не вышло. Так бывает. Душа её, оказывается, не совсем ушла, а спала, видать. Как начала в себя приходить, а тут гостья незваная. Вот и выдавила меня из собственного тела. Да я не в обиде. Не по‑человечески это — в молодую девку бабку засовывать. И мне тесно, и ей тошно. Поначалу‑то думала: шанс это, заново всё начать. Борюсика подлечила. Мужик‑то он хороший, может, и сладилось бы чего, да, видать, не судьба. Не могу я, понимаешь. Зовут меня с той стороны. Глаза закрою — а вместо чужого мужика Силушка мой ненаглядный. Девонька мерещится, маленькая, руки мне целует, просит проснуться. Мамой зовёт. Нету мочи моей здесь находиться. Выведи меня, Иван, коли дорогу знаешь. Дверь сумел открыть для себя — и для меня постарайся.

Иван только сглотнул, стараясь то ли кивнуть, то ли плечами пожать. И жалко Лизаветину бабушку, и помочь непонятно как. От её тоски самому хотелось выть, будто зверю в капкане. Он‑то проснётся, а она тут останется — на этой заброшенной кухне заколоченного дома.

— Как? Как вас вывести?

Ничего, кроме слов, говорить не получалось. Он бы и рад помочь, но, похоже, сам останется в этой ловушке — как провалившийся в текстуру персонаж, что бестолково дёргается в толще стены, не в силах пройти или развернуться обратно.

— Хороший мальчик, только бестолковый. Через дверь, конечно. Как же ещё?

Маланья качнулась вперёд и прижалась к Ивану всем телом — лоб к лбу, раскинув руки, точно так же, как и он, схватившись за косяк. Он на секунду почувствовал мягкие её груди, живот и горячее лоно через тонкую ткань — и в это же мгновение сам стал Милой‑Маланьюшкой, старой знахаркой и Лизаветиной сродницей.

Время остановилось. Это его, Ивана, родная сестра сбросила с моста в холодную, взбаламученную недавним паводком реку. Это он летел под крылом ворона, не помня себя, не надеясь вернуться обратно. Это Ивану привезли тонкую, будто былинка, девочку и бросили у порога, будто котёнка, не поговорив толком. А потом, когда свыклась и сроднилась с крошкой, забрали одним днём, не дав даже попрощаться.

Это Иван таскал воду из колодца и в одиночку рубил дрова непослушными артритными руками, когда из соседей в помощь оставался в живых один Васька‑алкаш. Ему одному, и никому больше, приходилось таскать бестолковую козу к мертвому дереву в бесплодных нескончаемых попытках исполнить пророчество. А засыпающий на ходу приятель‑леший, почти потерявший разум, больше мешал, чем помогал.

Это он — Иван — умирал в одиночестве, в нетопленной хате, неспособный вынести за собой ведро, и старался не озлобиться на весь мир, а особенно на ту, что могла и не захотела приехать к бабушке даже на похороны.

— Фух! Ну ты и ходок! — восхищенно проговорила за спиной у него Маланья, бесцеремонно дернув Ивана за плечо обратно в коридор. — Нечего там больше делать. Закрывай дверь. Пошли, пошли уже, чего стал столбом? Я теперь, Ванятка, тебе ближе родной матери стала. Ей поди не расскажешь, как девок в бане мял? Сколько их там было? Десяток, поди, набралось?

От вспыхнувших от смущения щёк Ивана можно было прикуривать. От этого или от рывка Маланьи он наконец оторвался от косяка двери и смог сделать первый шаг, спиной ощущая сквозняк, который закрыл злополучную дверь в прошлое.

И ведь не узнать бабку стало. Красивая женщина, по возрасту скорее к Ванькиной матушке ближе. Платок у неё на голове с цветами хитрым узлом завязан, юбка длинная — с вышивкой. Как с реконструкции какой сбежала. В глазах чертики прыгают — того гляди, или рассмеется, или в пляс пойдет.

— Вот и молодец. Ты уж прости, дружок, что по больному пришлось бить — не сдвинуть тебя было. Это как от икоты: напугать внезапно надо, чтоб клин клином вышибить. Не вспомнилось ничего другого. Ты на меня не злись: я своих секретов тоже не всякому открою, а, считай, как на исповеди перед тобой повинилась. Не мне судить тебя, да и греха в том не было. Наваждение сплошное. Зря такую тайну развёл из одного лишь морока ночного.

Она подхватила Ивана под руку, с интересом оглядывая бесконечный коридор с дверьми, что тянулся из стороны в сторону, как зацикленное отражение в зеркалах.

— Я уж сам как‑нибудь решу. Разводить тайну или разводиться, — буркнул Иван, чтобы хоть что‑то сказать. Уместить в себе всю долгую и непростую жизнь и посмертие бабки, ставшей и вправду роднее всех, кого он знал раньше, было нелегко.

Он невидяще сделал шаг в сторону, потащив на буксире помолодевшую Маланью, и тряхнул головой, свободной рукой сунувшись поворошить шевелюру на гудящей от чужих воспоминаний голове.

— Ты главное выведи меня к Силантию. Теперь‑то не ошибёшься — сердцем почуешь. Сердце, оно, Вань, лучший проводник.

Не сказать, чтоб Ивану так сильно хотелось сердцем чуять огромного волосатого кузнеца, на которого запала Маланья. Ему их игрища супружные и вспоминать‑то не очень, а тут ещё ищи этого йети романтичного.

По коридору гулял ветер, таская вдоль стен комки пыли и мелкий сор. Двери поскрипывали, приоткрываясь на щелочку, приглашая дёрнуть за ручку, посмотреть, что внутри. Но той дурости, что он уже успел накуролесить, больше не было.

Маланья внутри — как память и внутренний голос, и Маланья снаружи — хмыкающая невпопад и поддевающая мыском сапожка комочки пыли — тащили Ивана мимо знакомых и впервые виденных дверей, туда, где и вправду билось, будто невидимая птица об клетку, сердце дорогого дружка Силантия.

— Ну всё. Давай прощаться, что ли. Не сердись, если что. Лизке приветы от меня передавай, приснюсь ей. Если бог даст. — Она троекратно поцеловала Ивана в щёки и лоб и взялась за железную скобу тяжёлой, старой двери, что была собрана из целых плах на кованых полосах металла.

Иван, так и не отошедший от метаморфоз, что с ним приключились, потянул за ручку, помогая открыть. Поднявшийся небольшой смерч из пыли и мелкого мусора запорошил на мгновенье глаза. Пахнуло печным теплом и кислыми щами. Лёгкое касание её юбки, что плеснула за порог со сквозняком, — и тишина.

Коридор снова замер. Проморгавшись Иван с удивлением посмотрел на металлическую глухую подъездную дверь с кодовым замком перед собой. Такую, окрашенную в глухой зеленый цвет, с остатками клея от сорванных объявлений, он, кажется, у тёщи в многоэтажке видел. Рваться в гости к Василискиной мамочке желания не было. Он отшатнулся от ручки, будто та была раскалена докрасна, и огляделся, высматривая какой‑нибудь более приятный вариант.

Двери стояли, будто часовые на посту. Таращились на Ивана выпученными дверными глазками на дермантине или хитро щурились накладками почтовых ящиков. Ивану показалось, что даже хихикать издевательски за спиной начали, поскрипывая филенчатыми накладками и не смазанными петлями: «Побегай по коридорам, поищи нужную…»

— Разговорчики в строю! — гаркнул он неожиданно сам для себя, вспомнив любимую присказку деда. — Распустились! А ну‑ка стройся! — И моргнул, пытаясь удержать чих от вездесущей пыли, поднятой сквозняком.

Ровно на месте облезлого портала в тещину берлогу перед Иваном стояла двустворчатая, в два человеческих роста, дверь его личной цитадели. Приветственно скалились драконы на скобах, встречая Повелителя.

— То‑то же, — удовлетворенно выдохнул Иван, шагая в полумрак приемного покоя.