Глава 23 · Большой биг барабум и котики

Все произошло сразу и по-дурацки: как только Ычгиржик скрылся вниз по лестнице, зашевелились посетители вдоль стены, что начали втягиваться в приёмный покой, и Машера удовлетворенно вздохнула, отпустив Ивана, как в дверь постучали.

Два коротких, а потом три быстрых — и вернувшаяся память последних пяти минут заорала аварийной сиреной внутри головы. Как он мог забыть, кого оставил там, в коридоре московской клиники? Там же Василиска с детьми, и вспышка эта! Иван рванул к дверям, когда те стремительно вспухли, наливаясь, будто от внутреннего жара, густо‑малиновым светом, с ослепительно белыми светящимися краями, и взорвались внутрь Цитадели вместе с косяком и частью стены от оглушительного хлопка. Холл озарился нестерпимым, выжигающим глаза сиянием; тугая волна воздуха, будто в замедленной съёмке, разметала осколки камней, поднявшуюся пыль и щепки — и только тогда долетел звук.

Машера, извернувшись, упала, накрыв собой шефа, когда их протащило в центр холла взрывной волной от входа. По полу расползалась красная лужа, слышались стоны и хрипы раненых пациентов, и сам Иван, оглохнув и тряся разбитой головой, вылезал из‑под ставшего вдруг тяжёлым и неповоротливым тела помощницы, стараясь не навредить ей ещё больше.

Проем сиял, как будто солнце, взбесившись, решило пролезть на приём без очереди. И от этого жара и испепеляющего света не загородиться было ничем.

— Нет! Назад! Я сказал, назад! Обратно! — От ощущения всемогущества повеления опять закружилась голова, и главное было не прикоснуться к холодеющему телу синекожей воительницы, отдавшей за него жизнь, чтобы не сбить концентрацию, не поверить окончательно в эту реальность, что была лишь одной из многих вероятностей.

Иван закрыл глаза, отбрасывая всё лишнее: звуки, мысли, всякое чувственное и мешающее воплотиться, стать единым с Цитаделью, этим Миром, — и повернул колесо вспять. Он сможет, он Повелитель.

Казалось, что ничего не изменилось, но от предельного усилия потекла кровь из носа, капая на грудь и оставляя во рту железистый противный привкус. Его всё‑таки вырвало на каменный пол, и только жёсткая рука Машеры не дала упасть на колени, придержав за плечо.

— Шеф?

— Дверь, — он шагнул, почти не видя ничего вокруг от тумана, заставшего обзор. Надо было успеть открыть эту чертову дверь. Раздался стук. Снова этот позывной, что они подхватили с Василиской у каких‑то болельщиков: два коротких, три быстрых. Иван раскинул руки, закрывая собой клинику и жмущихся по стенам монстров, и демоницу, что в этот раз не успевала прикрыть его своим телом.

У него получилось, — билась одинокая мысль в голове, как муха в трёхлитровой банке. Мутило, и в глазах мелькали черные мошки в концентрических зеленых кругах.Он перенапрягся, он без сил, и получится ли ещё раз — далеко не факт. Но получилось же!

— Нет, — выдохнул Иван, когда двери начали вспучиваться, обдавая волной жара от раскаленных полотнищ, и взрывная волна распахнула створки сияющим воздушным кулаком.

Удар был такой силы, что Ивана протащило по каменному полу, высекая крошку из‑под подошв. Он держал своим телом щит, растянутый над его детищем, его тайной, кошмарной клиникой, и продавливался, истончался, как бумажный листок, заткнувший нечаянно прореху в дамбе.

В проеме стояла сияющая ослепительным светом женская фигура с ребенком на руках; голова второго выглядывала из‑за плеча, и ничего прекрасней в своей убийственной мощи он и представить не мог. Никогда.

— Не так, Василиса, — прохрипел Иван, выворачивая самое свое нутро наизнанку, продолжая тянуться и, не дотягиваясь, до любимой жены, что ломала сейчас дверь между их мирами, стараясь спасти и добраться до Ивана любым способом.

Кровь пошла горлом, и он мог только хрипеть, удерживая чудовищный напор этой всесокрушающей любви, что не оставит камня на камне, если ее не остановить.

— Держись, дружок. Бабы — дуры, сама такая. Ты только держись, — в спину уперлись две руки, и Маланья навалилась на Ивана, будто собралась толкать застрявшую телегу или разбухшую после зимы дверь в сенях. — Эх, навались, девки, чего встали?

Его толкали, как тяжелый, старый шкаф по намытому полу, уже в четыре руки. Вперед. К стоящей на пороге жене, миллиметр за миллиметром. Острые Машерины когти распороли футболку и, похоже, впились в спину, полосуя Ивана, когда демоница оскальзывалась и на секунду оступалась в этом противостоянии.

— Я! Меня забыли! — Раечка уперлась с разбегу плечом в поясницу и всем своим цыплячьим весом навалилась на живой щит, вынуждая Ивана сделать самостоятельный шаг вперед. Последний шаг, когда он этими же распахнутыми, негнущимися руками, окровавленный и обессиленный, успел подхватить, обнять и прижать к себе падающую, потухшую жену с детьми — и не отпускать больше никогда.

Их всех спасла Крокодиловна. Когда после вспышки пропало электричество и связь, мгновенно разрядились телефоны и сдохли камеры, она, и только она не потеряла ни капли самообладания. Вытащила из дальних закромов рабочего стола туристический фонарик с динамо‑ручкой и пошла по коридорам выводить на улицу вопящую, паникующую толпу пациентов вместе с операторами и врачами. Это она вызвала скорую, найдя на пороге окровавленного Ивана и потерявшую сознание Василису, и уже из машины позвонила Ванькиному отцу, чтоб тот забрал внуков.

— Проводка говно, вот и взорвалось освещение. Осколками посекло, жить будет, — лаконично объяснила ситуацию Анна Геннадьевна, деликатно умолчав, во что превратилась дверь в Иванов кабинет.

Откуда у нее оказался номер телефона Иванова отца, знал только раскуроченный замок в кабинете Арсена и перевернутые вверх дном ящики с папками и уставными документами.

Всем пострадавшим выплатили компенсацию и принесли извинения за технические неполадки с электричеством. Ходили слухи, что потом на строительную компанию, которая якобы делала ремонт в клинике, хотели подать в суд, но дальше обсуждений в форумах дело не пошло.

Деда в первых рядах утащили вежливые мальчики в костюмах. Правда, забыли гармошку, и та, растоптанная и порванная, лежала немым укором вместе с опрокинутыми софитами и порванными, обгоревшими проводами в холле клиники. Хорошо, что не случилось пожара.

Казалось, что после такого конфуза в прямом эфире клинику останется только прикрыть по‑тихому, но, как сказала Елена Владимировна, попивая коньяк от нервов в гостях у Лизаветы: «Черный пиар — он покруче Фауста, который Гёте. Это вам не голым не в ту дверь зайти, тут свитера надевать не надо».

Оказывается, Акимыч был застрахован на какую‑то космическую сумму, и, уложив деда на обследование, ушлая агентша стрясла со страховщиков весь причитающийся ему гешефт, при его‑то диагнозах. Просмотры выступления «вахтёра Апокалипсиса», как метко окрестили его фанаты, били рекорды. Около больницы выстраивались пикеты, и ограда была завалена цветами и плюшевыми козами. Популярность, как неверная жена, валялась у ног старого партизана и просила ещё и ещё. Потом приехала Роза Абрамовна, и безобразия прекратились как по волшебству. Артист пообещал после выздоровления дать развёрнутое интервью и отбыл на большой чёрной машине с сопровождением в неизвестном направлении — поправлять здоровье.

Иван приходил в себя долго, проваливаясь в беспамятство, выныривая и снова погружаясь во тьму. Врачи глубокомысленно кивали на снимки сломанных рёбер и закрытую черепно‑мозговую травму, вслух удивляясь, что при падении с высоты собственного роста таких травм быть не могло.

Во сне к Ивану приходила Милка, вылизывала, как новорожденного козлёнка, подпихивая теплой мордой под расправленное крыло. Ему снились коридоры с дверьми, арка между мирами, что тянула Ивана то в одну, то в другую сторону, мерцала, прорастая в грани соприкоснувшихся пузырей. Через Ивана непрерывным потоком шли образы, какие‑то гигабайты информации; проигрывались в ускоренном формате сценки его и чужой жизни, будто кто‑то огромный вытягивал все знания, обучаясь в ускоренном формате и отдавая всё своё, что имел.

Новорождённый Повелитель, находясь в двух мирах сразу, сам учился управлять собственной сущностью, не разрываясь между «здесь» и «там», между сном и явью. Собирая себя заново, как многослойную мозаику, что накладывалась узором на узор, прорастая невиданными зверями оттуда и земными отражениями тут.

Ровным, теплым светом, не давая заблудиться в видениях, горела для Ивана маяком во тьме Василисина любовь. Она была рядом, держала за руку, разговаривала со спящим. Иногда для того, чтобы принять человека таким, какой он есть, нужно его почти потерять.

Было бы легче всё забыть и начать заново, но в квартире хозяйничал кот: он принес срочно вернувшейся из отпуска Василисе в квартиру выводок слепых котят — и пришлось устраивать теплое место для них, а потом и для облезлой кошки, которую Базилевс привел этой же ночью. Примирение с хвостатым чудовищем пошло обыденно, будто и не она выгоняла их с мужем из дома, опасаясь за детей. Младшие Прокофьевы, кстати, к коту тянулись в четыре руки. Хвостатый нянь, дорвавшись до наследников Повелителя, зла не помнил и с удовольствием проводил всё время в детской, мурча и оберегая малышню.

Кошку пришлось поселить на кухне, и потом, когда улеглась суета, переступая через собственную гордость, Василиса сама обратилась к Ваниным коллегам, чтобы те пристроили в хорошие руки выводок. Впрочем, помощь так и не понадобилась. Через пару дней коробка на кухне оказалась пуста сама по себе, и только Базилевс сыто щурил глаза с подоконника, будто экзаменатор, глядя на нерадивую студентку: «Усвоила ли урок? Может, стоит повторить про любовь к животным?».

Василиса усвоила урок хорошо. Разговорившись с появившейся в больнице Крокодиловной, которая пришла проведать болящего начальника, она внезапно для самой себя пригласила Машку — Ванькину ассистентку в няньки. Клиника была закрыта на ремонт, и сотрудникам откровенно было нечего делать: Арсен отправил всех в оплачиваемые отпуска после случившегося. Если Анна Геннадьевна с удовольствием собиралась провести это время на даче, то девчонки подвисли, не понимая, что делать дальше.

Сначала Васька думала позвать Раечку, но та прятала глаза при разговоре: ссылалась на какие‑то личные обстоятельства и вообще собиралась вернуться к тетке в Подмосковье. Зато Манюня со своими синими волосами и расписанным, как детская раскраска, телом согласилась сразу и без разговоров. Они с Васькой вообще как‑то очень быстро нашли общий язык на фоне любви к мотоциклам, детям и кожаным штанам.

Казалось, такая мелочь, но жизнь стала гораздо проще. Не нужно было рваться с детьми наперевес, штурмуя неработающие лифты, когда собиралась в больницу к мужу. Героизм и самопожертвование отходили на задний план. Она сама себя загнала в эту ловушку — сама и выбралась.

Иван очнулся, пропустив эти и прочие события прошлой недели. Открыл глаза, расфокусированным взглядом обвел стены и потолок, всё ещё плывя в медикаментозном тумане, нашел рядом жену и улыбнулся. Случившийся их разлад был таким мелким и несущественным по сравнению с теми тектоническими сдвигами, что происходили в его сущности, что и не вспомнилось, отчего собственно случился. Васька, не удержавшись, заплакала, начала сбивчиво рассказывать, что она была неправа, что кота она приняла как родного, что дома его ждут и что больше она никогда, слышишь, никогда не будет идти против своего Ванечки, а только вместе.

Приезжала Лизавета с мужем: привезли новый телефон и долго извинялись за Юльку. Та лечилась в какой‑то ведомственной клинике по нервным расстройствам, испуганная перспективой загреметь за решетку за кражу Ванькиного аппарата, и больше не пыталась обвинить всех и вся в том, что ее саму украли и насильно в деревне удерживали. Время, что бабушка провела в Юлькином теле, начисто стерлось из рыжей головы, и теперь это была просто малознакомая девочка, которую Вениамин как‑то спас от секты сновидцев.

Лизавета, стесняясь, спрашивала Ивана, не снилась ли ему Маланья, не просила ли что‑нибудь передать, но Иван обошелся общими фразами. Это была не его тайна. Когда придет время, сами встретятся во снах и сами поговорят. Ему эта семейная сага Лизаветиных родственников была неинтересна. Там такой клубок из обид и несказанных слов друг другу, что проще было сделать вид, будто он ничего не понимает, чем влезать непрошеным психотерапевтом.

Приезжали родители, и отец внезапно встал на сторону сына, узнав о женском заговоре, и, похоже, имел весьма неприятный разговор с женой и невесткой. Иван смотрел на все эти разборы полетов как будто со стороны, не особо вникая, что там кто хотел и зачем матушка решила провернуть такую махинацию с ремонтом и возвращением блудного сына в родной дом. Хотела и хотела. Они потом разберутся, где будут жить и как детей воспитывать. Личные границы в очередной раз были восстановлены, и оставалось самое большое и главное в его жизни дело — клиника.