Глава 2. О конкуренции

Не понимаю, почему женщины так вопиюще непостоянны.

Из частного письма.

По груди ползал кто-то холодный и мерзкий, вытягивал из нее жилы. Я проснулась, потянулась к неведомой твари, но руки, веки, все тело было неподъемным, окаменевшим, и я просто лежала. Шлепал по стеклу дождь. Противное ощущение таяло, как остатки сна. Тяжесть исчезла, и я открыла глаза.

На груди никого не было.

Пламя свечи на столе вздрагивало, по извивам медной рамы стоявшего рядом зеркальца метались тени и свет.

Саги — нагой, молочно-белый с отблесками золотого — сидел боком ко мне и, сложив ладони на коленях, разглядывал себя в зеркале. Вопрос «Что ты делаешь?» застрял в горле: странное выражение лица Саги пробирало до мурашек. Или оно казалось… чужим из-за неровного освещения?

Огонек колыхался, потрескивал, вытягивался и сплющивался, будто колеблемый частым резким дыханием, но Саги сидел расслабленно, без малейшего намека на волнение, сопутствующее такому дыханию.

Очень медленно Саги склонил голову набок. Сел ровно. Руки дрогнули, потянулись вверх. Подушечки указательных пальцев накрыли брови у переносицы, заскользили к вискам медленно-медленно, словно Саги хотел на ощупь до мельчайших подробностей запомнить брови.

Пальцы застыли на висках, снова дрогнули, уползая вниз, по завиткам татуировок. Верхняя губа, надломившись, брезгливо приподнялась, брезгливость волной покатилось по лицу, оживляя его, и пальцы согнулись, уже не подушечки — ногти повторяли узор печатей, впивались в кожу.

Дыхание перехватило, тяжесть приковывала к постели. Не смея спросить, боясь выдать себя, я неотрывно смотрела, как ногти, повторяя завитки печати, впиваются в кожу, и все сильнее сдвигаются брови Саги, презрительнее становится изгиб рта.

«Остановись», — я не могла выдавить ни звука. Желудок стиснулся до тошноты. Пламя бешено трепыхалось, сжималось на фитиле.

Саги застыл. Лицо снова разгладилось, руки медленно опустились на колени. Золотом дрожали на кончиках ресниц отблески свечи. Саги склонил голову набок, и черный перламутр татуировок замерцал.

«Что с ним?»

Руку сводило от напряжения: оказывается, я стискивала одеяло. С трудом заставила пальцы чуть расслабиться. Сердце гудело, стыло в груди. Тьма в углах комнаты сгустилась, язычок огня уменьшился, выровнялся.

Вздохнув, Саги запустил пальцы в волосы, разгладил, пощекотал скулу прядью. Снова хмурясь, посередине шеи прищемил волосы между указательным и средним пальцами, точно ножницами. Разжал и перехватил на уровне уха.

Чего это он удумал?

— Надеюсь, не стричь их собрался? — выдавила я.

Слова разбили оцепенение и странную тошнотворность сцены. Саги разжал пальцы, запустил их в волосы, «расчесывая».

— Нет, — голос звучал спокойно.

— Зачем ты вообще постригся? — я разгладила невольно смятое одеяло и накрыла это место ладонью.

Дождь бормотал за окном. Саги смотрел на отражение с таким видом, будто впервые задумался о причинах своего поступка. Наконец пожал плечом:

— Не знаю, — снова провел по волосам. — Показалось, так… — он нахмурился, — правильнее.

— Почему? — я сдвинулась к краю постели.

— Не знаю. Сам я их раньше не стриг, только Бланш. Она говорила, длинные волосы — удел девушек и женщин. Она стригла меня очень коротко, а когда умерла, никто этим не занимался. Но я же действительно не девушка и не женщина.

Гм, потрясающе логичный вывод, мой загадочный слуга с непонятным алгоритмом действий. Очень непонятным.

Вот, например, Саги тоже хотел, чтобы мне выбили неделю отдыха, но услышал о сеансах терапии, и глаза опасно потемнели, сузились, он процедил: «У него на тебя планы». Я это понимала. Но почему понимал Саги? Почему его реакция походила на ревность?

И зачем ревновать, ведь он будет рядом, а Эмиль с первого, второго и десятого взгляда всяко лучше какого-нибудь зомби. Пусть тех выловили и сожгли, но Кателя еще искали, а от фермы папаши Идо в поле уходили и терялись там кровавые следы.

С какой стороны ни посмотри — выгоднее и безопаснее «болеть» дома, а Саги стал мрачнее тучи.

Или нет?

На меня ли он сердился?

На меня не за что — я просто выживала: рассыпались прахом надежды обеспечивать себя государственной службой и в критической ситуации спасаться магией. Мне отчаянно нужен защитник, желательно на всю жизнь.

У Валентайна в этом отношении один изъян — аристократическое происхождение. Его могли призвать ко двору. Ему не дали бы жениться на простолюдинке — всю бы мою подноготную выведали и проверили, не зачаровала ли я его. А у Эмиля, состоятельного и простолюдина, родственников нет — идеальный жених. Если, конечно, захочет жениться.

Я уткнулась в подушку: мерзко. Гадко. И все из-за Саги. Из-за него беда с магией, из-за него приходится думать о замужестве. Убила бы просто.

Но он единственный, к кому я могла подкатиться, уткнуться в грудь — и чуточку успокоиться.

Матрас прогнулся под его тяжестью.

— Что случилось? — Саги прижался губами к моему плечу.

— Не знаю, что делать. Так страшно.

И замуж не хочется. И разбираться с местными проблемами тоже. Выпрямившись, Саги погладил меня по голове:

— Завтра посмотрим: если Валентайн согласится за тебя поработать…

— Я не об этом, — я мотнула головой.

Ладонь застыла на затылке — и продолжила гладить. Саги ответил глухо:

— Денег с продажи украшений хватит на пару лет снять жилье. Можно зарабатывать зельями.

— И ты бы приворовывал ингредиенты у штатного специалиста.

— Если он не будет лезть в документы — конечно. Все расчеты за Гауэйна вел я.

Я криво усмехнулась в подушку:

— Талантливый ты мой.

Рука Саги застыла. Тяжелая, сильная рука. Шуршание дождя наполняло комнату. Тяжело, неуютно было на сердце, словно его — все внутренности — вытащили и заменили слишком туго набитой ватой.

Саги наклонился, волосы защекотали по плечу, дыхание коснулось уха:

— У меня много талантов, — от томного голоса по коже побежали мурашки. — Знакомство со всеми — еще один повод остаться.

Губы влажно прижались к шее, и тут же зубы чувственно прикусили кожу. Жар заструился вдоль позвоночника, но я потянула одеяло на плечи, съежилась:

— У меня завтра трудный день.

— Ты должна выглядеть измученной, — шептал Саги, зарываясь носом под одеяло, прикусывая плечо. — Если не спать остаток ночи…

Остаток ночи? До утра еще несколько часов.

— Ты рехнулся? — выдергивая плечо из зубов, я поползла к центру кровати. — Я спать хочу. И я на тебя злюсь.

Саги не шевелился. На улице все шептал дождь. Я свернулась калачиком.

«Почему он молчит? Что думает?»

Шуршащая тишина опустошала. Саги растянулся рядом со мной. Сердце замирало.

— Не злись, — прошептал Саги, тяжелая рука легла на мое плечо, он придвинулся, прижался к спине, охватывая меня, будто раковина моллюска. — Мы что-нибудь придумаем.

Кажется, это «мы» беспокоило сильнее всего. Слишком неправильно. Тревожно. Страшно.

— Саги, кто ты на самом деле?

— К сожалению, всего лишь гомункул, — прошелестел в ответ Саги.

— Точно?

— Я не лгу.

— Мм…

Он обнял меня под грудью, дыхание тепло задевало висок.

«Не лгу… — я закрыла глаза. — Правда ли это?»

А сердце тянуло, выкручивало невидимой холодной рукой.

Маленькая гостиная в моем доме напоминала гостиную Эмиля, только здесь стулья не такие вычурные и все восемь — одинаковые, на одном из четырех бежевых кресел сильно протерлись подлокотники, три картины изображали ромашковые поля, прекрасно сочетавшиеся с яблонями за окнами.

А вот диван, на котором я, укутанная красным пледом, изображала больную, напоминал сельскую дорогу в колдобинах. Грея холодные от волнения руки о чашку горячего шоколада, я ждала Эмиля — или Валентайна, который, я надеялась, в случае отказа Эмилю будет меня сопровождать.

Даже так: без Валентайна я никуда не поеду. Да. Без Валентайна или другой страховки — никаких выездов из города.

Девять утра надвигались, я то и дело смотрела на низкие напольные часы с тяжелым медным маятником и уродливыми угловатыми стрелками. Те ползли медленно, хоть волком вой. Ноги зудели от желания пройтись, но на месте удерживало тепло пледа, в который меня нежно укутал Саги, щекоча нос волосами и напоследок чувственно поцеловав в губы.

Сердце забилось чаще, я прижалась к чашке, провела теплой кромкой по губам, вспоминая ощущения…

В коридоре раздались шаги, черная статная фигура отворила дверь и исчезла.

Неестественно прямой Валентайн вошел черной тенью и впился в меня взглядом.

«Что опять стряслось?» — кровь отхлынула от лица.

За Валентайном, почти не уступая ему качеством одежды, шагнул светлый от макушки до башмаков Эмиль и резко отступил в сторону, будто находиться рядом с ним ему было неприятно.

Черные сапоги Валентайна, наверняка ехавшего верхом, блестели, как зеркало. Замшевые песочного цвета башмаки Эмиля сверкали серебряными пряжками. Мужчины были в кружевах, с драгоценными булавками в галстуках.

Уголки моих губ поползли вверх, потребовалось неимоверное усилие, чтобы остановить улыбку. Я сдавленно пробормотала:

— Доброе утро, господа, безмерно рада, что вы навестили несчастную больную, присаживайтесь.

Вспомнив о вежливости, они одновременно поздоровались, зло переглянулись. Эмилю по этикету пришлось уступить первенство, и он стоял с отстраненным видом, пока Валентайн снова здоровался, выражал обеспокоенность моим состоянием, сожаление, что меня не защитил, и готовность помочь с работой, если я буду столь любезна, чтобы обучить его всему необходимому.

Короче, Валентайн тоже хотел пообщаться наедине и теперь имел для этого благовидный предлог.

Судя по кислому виду Эмиля, соперничества он не ожидал. Он лишь кивнул и, будто не замечая Валентайна, занявшего ближнее ко мне кресло, сел на почтительном расстоянии от дивана.

В щели приоткрытой двери блестел синий глаз, сверху и снизу отчеркнутый темным одеянием. Я слабо улыбнулась Саги и обратилась к Валентайну.

— Господина Кателя нашли?

Помрачнев, тот отрицательно качнул головой, и жесткие, торчащие в стороны волосы дрогнули.

— А у меня для вас отличная новость, — Валентайн как-то смущенно улыбнулся. — Дядя добился назначения нового штатного специалиста. Вскоре у вас появится куратор.

Не камень, целая скала свалилась с души, я широко улыбнулась. В следующий миг по сердцу холодком прошлось дурное предчувствие. Я качнула головой, прогоняя неприятные мысли.

Но дурное предчувствие осталось.