Глава 3. В которой Мияна осознает трудность светской жизни

Не пренебрегайте предупреждениями. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Мемуары графа Х.

В груди тянет, словно ледяные пальцы безболезненно, но ощутимо проходят сквозь легкие и гладят сердце.

Вспыхивает свет.

Колыхается тьма.

Расцвечивается сотней маленьких огоньков.

На зеркально-гладком полу в белесо-золотых паутинках воска горят неровные, оплывшие свечи.

Свечи горят и на кованых, почти черных подставках, на полках вдоль темных стен зала.

Я лежу на гладком холодном камне, рука свисает с острого края.

Неестественно тихо, даже свечи не потрескивают. Но я должна слышать, и я прислушиваюсь: есть звуки. Глухие, далекие, размеренные. Они усиливаются, яснее звучит шлеп-шлеп-шлеп. Чувственный стон вспарывает воздух.

Медленно — шею будто заклинило — поворачиваю голову: на круглом постаменте из черного камня огромный мускулистый блондин, утопив ладони в задранном на бедра подоле, всаживается в брюнетку в такт шумным шлепкам. Она жадно тянется к торчащему перед ней члену мужчины в расстегнутой белой рубахе.

Пытаюсь моргнуть — не выходит.

Обхватив член губами, девушка, вся содрогаясь от толчков, глубоко, на две трети, затягивает его в рот. Ухватив ее темные растрепанные волосы, мужчина запрокидывает голову: Катель. Я вновь безуспешно пытаюсь моргнуть: морок? бред? сон?

Нестерпимо хочется крикнуть: «Вот ты где. Тебя же ищут.»

Побагровев, Катель закусывает губу, торопливо дергается навстречу, крепче стискивает волосы. Девушка обхватывает его бедра, притягивает, пропуская глубже в рот.

«Не откусит?» — проносится лихая смешная мысль.

Задний двигается быстрее, смахивает пот, сдвигая с лица желтые блестящие пряди: Ксавье. Так он нашел Кателя? Хочется моргнуть, но мерзкое чувство, что век у меня нет, пронзает леденящим ужасом.

Кто-то обхватывает меня за грудь крепко и страшно, но я не слышу биения своего сердца. Меня разворачивают к стене из алой, вышитой черными розами ткани. Розы величиной с мою голову, и стежки очень крупные, словно их делали иглой размером с руку.

Стоны, охи, шлепки учащаются, сливаются в бешеную какофонию. Рык эхом прокатывается по залу и стихает, сменяясь причмокиванием.

Меня притискивают к стене — мягкой, мерно вибрирующей. Грудной, томный голос возвещает:

— Подглядывать нехорошо.

Меня пришлепывают к камню, но это не больно, а странно. Краем глаза вижу, как девушка, помогая себе рукой, облизывает и посасывает член Кателя.

— Давай же, давай, — скулит Катель, толкаясь навстречу.

Тень накрывает меня — тень огромной, в половину меня, ладони. Огромная рука тянется ко мне, к лицу — острыми черными ногтями. В последний миг смещается ниже и холодом вонзается в грудь, выкручивая небьющееся сердце.

Вскрикнув, я проснулась.

Меня накрыла тяжесть — горячая, жесткая, шептавшая:

— Тихо, тихо, все хорошо, это просто сон.

Саги. Его сиплый спросонья, низкий, волнующий голос. Запах кожи с томным оттенком дрожжевого теста — теплый, уютный, но с нотками чего-то угрожающего; слишком живой запах. Я обхватила Саги за плечи, и он поцеловал в висок, сказал тверже:

— Тихо, я рядом, все хорошо.

Меня трясло, холод пошел по рукам. Навернулись слезы, хлынули по вискам, с одной стороны упали в ухо, с другой их губами поймал Саги. Секунду помедлив, резко сел и, притянув к себе, укутав, точно младенца, стал укачивать.

Кач-кач, кач-кач… Неловкость сковала мышцы: я слишком взрослая для таких утешений. Но размеренные движения расслабляли, кач-кач, от Саги в меня перетекало живительное тепло. Кач-кач. В сильном, властном звуке его сердцебиения растворялись мысли о дурном сне, страх перед встречей с новым куратором. Кач-кач. Проносились, затягиваясь мутной вуалью, воспоминания…

Девять утра начинались явлением Валентайна с цветами из графской оранжереи. Он приходил в черном или почти черном зеленом, холеный, надменный и въедливый. Объяснения по работе затягивались часа на полтора, в процессе Валентайн выметал по две-три объемные розетки варенья — Саги мастер по этой сласти — и за неделю прилично опустошил наши запасы, а я повторила весь курс обучения и лучше поняла, что буду писать в бесполезном теперь дипломе.

Зачем Валентайн проводил у меня столько времени? Не знаю. То ли ему нравилось мутно поглядывать в мое декольте, то ли он варенье любил, а дома не давали, то ли вправду совсем не разбирался в «низших» заклинаниях штатных специалистов. Но больше всего раздражало нежелание Валентайна всерьез поговорить о творившемся в Холенхайме.

Обсуждать, судя по рассказам Саги, было что: ежедневно исчезали девушки и девочки, и мужчины от мальчишек до стариков: только что был, и вдруг — нет. Впервые на памяти старожилов ночью за город отправляли патрули. Холенхайм лихорадило, несколько семей уехали, еще несколько раздумывали: известие о назначении профессионального штатного мага вселяло надежду. Сбежал следователь Вьен. Кателя не нашли — я часто думала о нем, наверное, поэтому приснилась такая глупость. Странные, страшные видения постоянно изводили меня по ночам, будто страх горожан просачивался сквозь затворенные окна и отравлял разум. Кач-кач.

Связаны ли исчезновения с прежними смертями? Мосс сдал стражникам обереги и имена покупателей, после чего Дайон де Гра обвинил его в причастности к появлению зомби. Но старый граф обвинению хода не дал. Почему? Валентайн процедил: «Это их личное дело, не надо вмешиваться», — и перевел разговор на варенье. А я мучилась вопросом: признаться, что видела Полину неподалеку от выселка Жаме или нет? Она-то найдет свидетелей в свою защиту, а я только напомню стражникам, что выезжала ночью в ту сторону. Кач-кач.

Я крепче прижалась лбом к теплой, жесткой груди Саги, а мысли волоклись, струились, утягивали в омут тошнотворно бесплодных размышлений: что здесь творится? не пора ли бежать? или умолять о продлении постельного режима?

Эмиль приходил к двум с красными — всегда красными — цветами. У него были бежевый, песочный, пепельно-серый, пастельно-сиреневый, пронзительно белый костюмы, на шестой день он снова явился в бежевом, а на седьмой — в песочном.

Если Валентайн слушал, то Эмиль, нахлобучив на меня медно-кристаллическую бандуру и уперев в лицо восхищенный взгляд, рассказывал забавные случаи из практики своей и друзей, об их достижениях, университетских профессорах, поделился недавними открытиями в целительстве, многозначительно повздыхал о нехватке женских рук в его доме. В отличие от Валентайна, перепробовавшего все семнадцать сортов варенья, Эмиль ел только яблочное и клубничное. И, с видимой неохотой освободив меня от целебного аппарата, уходил к другим пациентам.

Следующие пару часов я сидела в перенесенном на кухню кресле. Саги готовил ужин, слушал мои пересказы и делился подслушанными в городе новостями. Кажется, исчезновения людей примирили его с визитами странных ухажеров. Покусывая мизинец, я любовалась отточенными, словно боевая техника, движениями, и страхи и сомнения перебивала мысль: «Хорош, как же Саги безумно хорош… Почему этот миг не может длиться вечно?»

Кач-кач.

Вечером с полевыми цветами приходил просто одетый Базен.

«У такой красавицы должно быть много поклонников… У такой милой девушки должно быть много друзей… Ваша мама, наверное, тоже была красавицей. Вы в нее, да?» — улыбался Базен, покручивая чайную ложку, и снова и снова ненавязчиво в разной формулировке выспрашивал о прошлом, будто ловил на вранье. Может, так и было. От его насмешливого взгляда становилось зябко, и мурашки ползли по спине. Вероятно, стражники сказали Базену, что я выезжала из Холенхайма в ночь смерти Жаме, возможно, он подозревал, что мертвецы были свежее, чем казались. Но почему-то молчал.

Кач-кач.

Базен беззлобно высмеивал рассказы о моем университете, иногда вставлял житейские байки, но было, было между нами отчуждение. И вокруг дома Саги встречал слишком много стражников. Базен караулил меня, как подозреваемую, или, обидевшись на отказ за него выйти, все же пытался защитить от неведомой угрозы? Теперь его предложение казалось сном, а теплая улыбка холодила. Кач-кач.

Чего они хотели? Валентайн, Эмиль и Базен о визитах друг друга наверняка знали, но не обсуждали это со мной. А я… Как я устала за эту неделю «отдыха».

Вот мама светские беседы поддерживала с кем угодно и как угодно долго, да так непринужденно, что это занятие казалось простым. Я же, принимая очередной букет, отыскивая новую тему для прерывания неловкого молчания, все больше изумлялась ее словесной ловкости. Как у нее получалось? Кааак?

Возможно, именно из-за незатейливости самым приятным было время, проведенное с Саги.

Саги… Я обняла его, сцепила руки на широкой спине, и по щекам пополз румянец.

Похоже, Саги готовили в бордель. Ублажать по несколько женщин в день. Но все доставалось мне. Я выла и извивалась на кухонном столе, в постели, на полу купальни, на диване в уставленной цветами гостиной между визитами Валентайна и Эмиля, даже в конюшне, куда неосторожно заглянула, когда обнаженный по пояс Саги мыл Рыжика. Теперь я, точно сухая трава от искры огнива, мгновенно вспыхивала страстью. С такой внезапной чувственностью как буду без Саги жить?

«Не думай, не думай об этом, — я зажмурилась крепко-крепко. — Все идет своим чередом».

— Мия, расслабься, — прошептал Саги. — Тебе надо выспаться.

Да, надо: отпущенный Эмилем срок закончился, неумолимо надвигалось утро последнего дня практики без куратора.

«Раскормил меня Саги, скоро форма влезать не будет, — я провела по туго натянутой на грудях блузе. Побежали мурашки, на ткани четче проступили пупырышки сосков. — А, все равно носить ее осталось недолго».

Руки дрогнули.

Новый штатный маг. Какой он? Заметит мои проблемы с магией? Под ложечкой противно засосало.

И с моей привычкой орать под Саги, кажется, нам не поможет даже уединение в погребе. И спать вместе не получится: я вернулась в комнатушку с односпальной кроватью.

— Все как-нибудь образуется, — я посмотрела в зеркало.

Ужас холодил сжимавшиеся внутренности, но по лицу этого не скажешь: даже при слабом пасмурном свете глаза блестели, кожа подсвечивалась нежно-розовым, горел румянец, и рассыпанные по плечам волосы сияли. А груди, выпиравшие в вырез с желтым кантом, смотрелись соблазнительнее прежнего. Я выглядела… счастливой. Отдых и вкуснятина явно шли на пользу.

Со вздохом я потянулась к лежавшей на трюмо сумке, но не взяла ее, а провела по вышитым кольцам магического символа, так похожего на цветок: золотой круг в центре — ведьмы и целители, берущие силы всех стихий, голубое кольцо-лепесток — маги воды, белое — воздушники, красное — огневики, зеленое — маги земли.

В этом простом знаке было столько силы, очарования. И несмотря ни на что, я гордилась принадлежностью к золотому кругу. Ждала дня, когда мне вручат браслет с золотым кольцом — символ моей победы над обстоятельствами, моей пусть относительной, но независимости, знак права на магию и работу. А теперь… все пустое. Навернулись слезы, и невидимая рука снова охватила сердце льдом.

Прядя ушами и перебирая копытами, Рыжик ждал у крыльца. Девять утра, а казалось, поздний вечер. Небо — свинцовое и низкое. Тянуло зябко поежиться, хотя воздух был теплым, словно парное молоко.

Облаченный в черное Саги легко подсадил меня в седло и пошел открывать ворота, за которыми слышался нетерпеливый перестук копыт. Не дойдя нескольких шагов до массивной перекладины, остановился и повернулся. Отражавшие небо глаза казались темными, но в них то и дело отсвечивала пронзительная, щемящая синева, будто искры в растревоженных углях.

— Береги себя, — Саги накрыл мое колено ладонью, и тепло проникло сквозь одежду, поползло приятными мурашками к спине, до шеи. — Попадешь в беду — дай Рыжику три шенкеля подряд, и он унесет тебя на пределе сил.

Вдали дурным предзнаменованием затрещал раскат грома.

— Три шенкеля подряд, — повторила я и кивнула.

Колену стало холодно без ладони Саги. Натягивая маску, он скользнул к дверям, легко вынул громадный брус и, держа его в руке, потянул створку.

Валентайн ждал у самых ворот. Улыбаясь одним уголком губ, оглядел меня:

— Прекрасно выглядите. Прямо похорошели.

Конечно, отдых, вкусная еда, страстные телодвижения и основательно пополненный запас магии любого украсят. Остановив взгляд на груди, Валентайн прерывисто вздохнул, Королева всхрапнула.

— Вы тоже, — я выехала на улицу.

Щелк, — закрылась створка. В небе снова грохотнуло, Рыжик и Королева дернули ушами, мой переступил с ноги на ногу и, колесом согнув переднюю, гордо замер. Проходивший мимо мальчишка завистливо на него пялился.

— Хм, — Валентайн повернулся, его профиль красиво светлел на фоне темного окна противоположного дома. — Надеюсь, дождь пройдет стороной.

— Да, не хотелось бы намокнуть.

— Облачные звери подошли близко к городу, — Валентайн мотнул головой назад. — Если гроза застанет их здесь…

Я невольно поморщилась: дождь вымывал из облачных зверей мускус — безвредное, но мерзко пахшее вещество. К горлу поступил ком.

— Сейчас прогоню, — Валентайн, хищно сверкнув глазами, развернул Королеву и поскакал.

— Ну же, — придержав кобылу, обернувшись, Валентайн дерзко, чувственно на меня посмотрел. — Вперед.

Такой жгучий взгляд… да ведь скоро полнолуние.

Облачные звери отличались от облаков «лапами»: полупрозрачными, чаще красными, лентами — они спускались до земли, но кончики парили над ней, будто их отталкивала невидимая сила. Судя по траектории, над Холенхаймом звери пролетать не собирались. Валентайн рванул им наперерез.

Я скакала рядом. Валентайн сильно стискивал поводья, хмурился, верхняя губа приподнялась, будто в оскале, в глазах вспыхивали серебристые искры. Шальной оборотень в преддверии полнолуния, чего он хотел?

Сердце стучало все быстрее. Шумно вздохнув, я натянула поводья. Рыжик резко встал. А Королева уносила Валентайна дальше по проселочной дороге, накрытой тенью облачного зверя.

Полупрозрачные красные ленты, точно колеблемые призрачным ветром, тянулись вдоль земли. От ощущения их уязвимости щемило сердце. Облачные звери — призраки Великой магической войны. Кто-то считал их душами погибших волшебников, кто-то — призванными воплощениями стихий, третьи — животными иного мира, просочившимися через раскол пространств. Они никому не причиняли вреда.

Резко осаженная Королева взвилась на дыбы. Валентайн вскинул руку с растопыренными пальцами, вокруг перстня закружилась тьма. Он собрался их убить? Мучить этих дивных красавцев? Меня хлестнул ужас:

— Нет, — взвизгнула я пронзительно и страшно, сердце безумно стучало, я закрыла рот ладонью.

Опустив объятую потоками черной магии руку, Валентайн обернулся: его глаза сверкнули, хищная улыбка-оскал сменилась недоуменным изгибом губ.

Магические потоки развеялись черным дымом, и Валентайн поскакал на меня. Инстинктивно я натянула поводья, Рыжик отступил на несколько шагов.

— Погодите, — Валентайн вскинул ладонь.

Выскочив из тени облачных зверей, он оказался рядом со мной.

Красные ленты, дрожа на неощутимом ветру, тянулись прочь.

— Что случилось? — Валентайн пристально меня разглядывал. — Чего вы испугались?

Сердце еще сбоило, я склонила голову, переводя дыхание:

— Не надо причинять им боль. Не надо убивать, они же…

Они напоминали о родительском солнечном поместье в излучине Каграса: частенько облачные звери скользили над синей бешеной рекой, выпрямлявшей течение после извивистого спуска с красных гор. В сказках, которые в те дни рассказывала мама, злодеи превращали принцесс и принцев в облачных зверей, а чистая неподкупная любовь — спасала. Я сбегала от гувернантки и носилась на серебристом пони вдоль берега, тщетно пытаясь их догнать и расколдовать.

Облачные звери напоминали о детстве, о том, что я не хотела рассказывать Валентайну. Особенно такому злому Валентайну.

Мы молчали. Королева перебирала копытами и один раз недовольно фыркнула, а Рыжик постоянно прял ушами.

— Я ничего им не сделаю, — мрачно пообещал Валентайн, — если вы честно скажете, что у вас с Эмилем Аркуром, Нарсисом Базеном, и почему Дайон де Гра ежедневно шлет вам цветы.

Я вскинула голову: Валентайн был сурово серьезен.

А о цветах де Гра я не знала…