Глава 14. О страшных тайнах Мияны и Саги

Почему с нами, даже с королевской семьей и советом, он ведет себя, как последняя упрямая заносчивая сволочь, а с девицей своей не проявляет твердости?

Где его хваленое высокомерие? Куда девается упрямство? Почему нет и следа обычной вспыльчивости?

Из письма Афаэлы к Хазидару.

Стихающий крик Валентайна режет уши. Топот ног отдается в каждом нерве звоном ужаса: что теперь будет? Чем поплатимся за вспышку гнева? Кому отвечать?

Здравые мысли наползают медленно и удушающе. Душит и запах крови, и ужас перед Саги: страшная, неконтролируемая сила. Если он так переломал Валентайна, то мне хватит одного удара.

Саги еще прижимает красные от крови руки к створкам ворот, ребра ходят ходуном. Подтеки крови и синяков на спине и боках яркие, словно рисунок безумного художника, плескавшего багряным, алым и лиловым.

Воздух дрожит и тяжелеет от ярости Саги, но он пытается с ней совладать: он дышит шумно, но размеренно, он опускает и поднимает лицо к небу. А по ту сторону причитает женщина, и снова стонет Валентайн.

Обмахнув лоб, Саги сникает. Ковыляет к крыльцу по широкой дуге от меня, отвернувшись, и бормочет:

— Прости, если помешал. Может, ты за него замуж собралась, — он останавливается в трех шагах от меня и закрывает лицо рукой, кончики пальцев вздрагивают, и в этом столько внезапной щемящей слабости.

В груди так больно, тесно и страшно: видеть его таким, слышать рваное дыхание между всплесками шума по ту сторону ворот.

— Аа, — кидается к дому Саги и ударяет кулаком стену: взметается штукатурка, ползут трещины.

БАХ, — второй удар, и трещины расползаются лучами солнца.

Закрыв рот ладонью, я захлебываюсь слезами. Глубоко вдохнув, Саги обрушивает на стену хрусткие удары, и та прогибается, ломается — как и мое сердце. Фонарь на крыльце, качнувшись, катится по вздрагивающим ступеням.

БАХ-БАХ-БАХ-БАХ.

— Хватит, — шепчу я.

А Саги бьет стену, и дом дрожит. И не хватает сил шагнуть, что-то сделать, даже дышать трудно. Разум отказывается принимать это мгновение, отказывается верить, что под кулаками крошится камень, и трещины поднимаются до второго этажа, до крыши.

Остановившись, Саги прижимает кровавые, обсыпанные побелкой кулаки к растрескавшейся багровой стене. Прижимается лбом к трещинам-ранам.

Мы стоим в обострившейся тишине бесконечно долго.

Слезы текут по щекам, будто я размораживаюсь.

Наконец я оттаиваю и делаю шаг, и еще.

Протягиваю руку и касаюсь дрогнувшего плеча Саги.

И он как-то слабо, бессильно ударяет кулаком стену. Отступив от нее, от меня, он закрывает лицо руками.

И кажется, я не видела ничего страшнее этого безмолвного отчаяния.

Не испытывала такой одуряющей потребности утешить, исцелить, снять боль. Ноги подгибаются от слабости, я неуверенно подступаю к Саги, но не знаю, что сказать. Прости? Медленно протягиваю руку и кладу на горячее, шершавое от крупинок побелки и камня плечо — и слова приходят сами:

— Пойдем, я промою раны, — голос надломленный, будто принадлежит не мне.

Может, в этом есть доля истины: я же больше себе не принадлежу.

Не отнимая ладоней от лица, Саги кивает. Его грудь поднимается редко, с трудом, словно и его грудь, как мою, сковали стальные обручи боли. Уверена — так и есть.

А может у него просто сломано ребро.

Уверена — мне надо сказать что-то еще, но слов нет. И я медленно веду прячущего лицо Саги в светлый, ярко освещенный дом, на кухню. И Саги, точно слепой котенок, идет за мной. А я боюсь обернуться.

Наливаю воду в плошку, а Саги сидит на лавке, склонив голову, спрятав лицо за растрепанными волосами, свесив облокоченные на колени руки между ног.

С пальцев, с лица капает кровь, застывает на чистом полу блестящими каплями.

Саги такой потерянный, и невидимая рука сжимает мое сердце.

Я подставляю таз под его руки и опускаюсь на колени. Темные капли падают в воду и расползаются красно-розовым дымом. Обмакиваю белое полотенце, оно, напитываясь водой, сереет. Холодная-холодная вода — от прикосновения к пальцам Саги дергается, и я осмеливаюсь глянуть на припухшее от ударов лицо: он сидит, зажмурившись. За кровью совсем не видно темных разводов печатей.

Он больше не дергался. За слезами я почти не вижу ран — просто красные пятна, и я обмываю их водой, но они не исчезают. Крик ломает ребра, рвется наружу. Но я молча промываю длинные пальцы с темными ногтями и красными, шершавыми от ссадин костяшками, я не могу надолго отпустить его ладони — это страшно, слишком страшно, и все ломается внутри.

Не могу уйти. Чтобы сейчас ни творилось за воротами этого дома — уйти я не могу.

— Я никто, я это понимаю, — голос Саги ломкий, без привычной уверенности. — Я прекрасно понимаю, что я всего лишь гомункул.

Вода красная, я полощу и полощу рдяное полотенце, обливая его слезами. Тянусь к красному, словно маской скрытому кровью лицу и медленно провожу по рассеченному лбу, вода и кровь струятся по коже, шумно капают в таз.

— А ты человек, — шепчет Саги. — Я привязан к этому месту. Ничего не могу дать, потому что я…

Он задыхается на невыносимо долгий миг — мне тоже нечем дышать, мне больно дышать, словно меня проткнули мечом. Ладони Саги накрывают мои плечи, его пальцы дрожат, он весь трясется:

— Мия… понимаю, я… я только развлечение… тебе нужен нормальный человек… со мной не будет семьи, мне нечего тебе дать, кроме этих непонятных переживаний… я никогда не буду достойной парой, — он тянет меня к себе, и я, отодвинув таз, прижимаюсь скулой к скользкой от крови груди, слушаю бешеный перестук сердца, дрожащие руки скользят по моим волосам, голос Саги срывается: — Я не знаю, что это, почему мне так страшно тесно в груди, словно сердце теперь вдвое больше, но… я не могу без тебя жить. Не хочу и не могу.

Чудовищно больно, невыносимо тесно в груди, но это ощущение отпускает медленно-медленно.

— Это называют любовью, — я обхватываю Саги за талию, меня потряхивает, мне страшнее, чем было при побеге из дома, страшнее, чем когда я осталась совсем одна. — И я тоже тебя люблю.

Саги обнимает за плечи, его сбивчивое, тяжелое дыхание задевает ухо, и мурашки ползут по шее, спине. Слезы выплескиваются на щеки. Не знаю, кто сделал Саги таким живым, не понимаю, как у меня возникла эта ненужная, щемящая, пугающая привязанность, и не представляю, что нас ждет, но, кажется, лучше умереть, чем расстаться.

Запах крови снова обжигает, напоминая о жизни.

Жизнь продолжается.

Не представляю, насколько долго она продлится после того, как из ворот моего дома вышвырнули избитого до полусмерти Валентайна де Эйлара, но пока она продолжается.

— Я принесу мазь, — упираюсь лбом в грудь Саги. — Надо смазать раны. Не хочу, чтобы ты мучился болью.

— Физические раны — это не больно, — шепчет Саги и неохотно разжимает руки.

Его губы скользят по моему виску, я замираю, позволяя поцеловать в лоб, и отодвигаюсь. Колени не желают разгибаться, но я встаю.

В глазах Саги — ужас. Дрожащие пальцы вдруг стискивают мои руки, прикосновения обжигают, отзываются в груди огнем и тревогой.

— Что? — шепчу я и понимание накрывает меня волной облегчения, я склоняюсь к Саги, смотрю прямо в изумительные глаза и слабо улыбаюсь. — Я не сбегу, клянусь, я просто принесу мазь.

Он медленно опускает веки и в кивке прижимается лбом к моему лбу.

— Мия…

— Я не уйду, — я нахожу его губы и целую.

Кровь своим металлическим вкусом отравляет нежность трепетных касаний. Снова выпрямляюсь, лицо Саги расплывается в тумане навернувшихся слез:

— Я принесу мазь, а ты… пока смывай кровь, чем быстрее начнем лечить — тем лучше. Не хочу, чтобы у тебя остались шрамы.

— Не останутся, — качает головой Саги.

Я провожу по его припорошенным побелкой волосам и иду за мазью. У двери оборачиваюсь: Саги пронзительно смотрит.

— Не сбегу, — с трудом я отворачиваюсь.

В доме светло, но я не ощущаю света: кажется, я в бездне бескрайней и враждебной.

«Что я творю?» — спрашиваю себя по пути через коридоры и лестницы, перебирая склянки в кабинете Гауэйна, тупо глядя на склянку со сверхмощной желтой-желтой заживляющей мазью. Когда и где Саги обновил запас?

И что нам делать?

«Что нам делать?» — спрашиваю себя весь путь назад, пока ноги, будто нарочно, запинаются за все и оскальзываются на начищенном полу, а руки оттирают платком кровь с моего лица и рук.

Я прислушиваюсь: на улице шумят.

Наверное, нас убьют.

Прекрасный способ отвертеться от кошмарной работы. И диплом не придется защищать — красота.

Я ступаю в коридор к кухне.

Интересно, когда начнут штурмовать ворота?

И кто: толпа, стражники, оборотни?

Ох, Саги, что же ты натворил? Что я наделала?

Отворяю дверь в кухню.

Саги сидит на лавке, крови и побелки на нем больше нет, только разводы синяков, порезы и припухлости: поперек лба, над левой бровью, на скуле — узор татуировок стал ассиметричным — и горбинке переломленного носа, на нижней губе.

Между раздвинутых ног — таз с кровью и складками багряного полотенца. Я поднимаю ладонь с баночкой мази: вот, принесла.

— Останься со мной, останься в Холенхайме, — в голосе Саги почти прежняя сила, но и мольба, от которой сжимается сердце.

Мольба во взгляде.

— Ты должен кое-что знать обо мне, — нарушаю больную тишину.

В синих-синих глазах немой вопрос. Из разбитой губы сочится капля алой крови, стекает по острому подбородку, вплетаясь в багрянец синяка.

— Что я должен знать? — шепчет Саги.

Раскручивая баночку, я подступаю к нему. От щипучего запаха хочется чихать и плакать, я погружаю пальцы в холодную-холодную склизкую мазь и смотрю в безумную синеву глаз. Пальцы дрожат, немеют, и я осторожно касаюсь припухлости над бровью. Саги неподвижен, кажется, он не чувствует прикосновений, и я в странном оцепенении все сильнее втираю цыпленочно-желтое средство в ссадины, порезы, синяки, и те тают на глазах.

К изящному лицу стремительно возвращается холодная, чистая красота, и лишь тонкий нос обзавелся едва заметной горбинкой. Мазь тает на глазах. Я опускаюсь на колени, втираю ее в широкие плечи, в порезы от звериных когтей, в почти невидимые, но чутьем уловимые ожоги от черной магии Валентайна. В этом что-то неправильное, но думать об этом я не могу, опускаюсь на колени и беру длинные безвольные пальцы в свои ладони, втираю мазь в разбитые костяшки, в содранные кончики пальцев под черными ногтями.

Натираю грудь и бока.

— Повернись, — шепчу я.

И Саги, перекинув ноги через лавку, поворачивается, облокачивается на стол. На отмытой спине ссадины вдоль позвоночника и кровоподтеки от ударов кулаками. Остатки мази достаются им. Баночка вычерпана до дна. Я стою на коленях, сжимая ее в обессилевших, онемевших от холода руках.

Синяки светлеют, растворяются на гладкой коже. Даже с такой мазью все заживает слишком быстро.

Гомункул, который совершеннее человека.

Мы молчим. Тихо. Никто не ломает ворота. Странно.

— Что я должен знать о тебе? — наконец произносит Саги непривычно надломленным голосом.

— Я в розыске, — нервно подхватываю выбившуюся прядь и завожу на макушку, приглаживаю волосы. — В межгосударственном.

— Почему?

— Мое настоящее имя Сандри де Вицкарди. Моего папу признали виновным в покушении на жизнь хранителя стихии воды.

Так странно произносить это, признаваться, осознавать. Мое настоящее имя: я от него отвыкла, оно жжет язык и душу.

Саги полуобернулся:

— Но зачем ему это?

— Не знаю. Папа был придворным магом, потомственный аристократ, он обожал службу, любил страну. Ни разу не слышала от него даже недовольства королевской семьей, не то что устройством магии. Перед арестом, не спорю, папа вел себя странно, словно чего-то боялся, и настаивал, чтобы мы с мамой уехали в какое-нибудь дальнее имение, — я замерла, а в мыслях проносились богато украшенные комнаты нашего дома, разговоры родителей полушепотом, и споры, и предчувствие беды. — За два дня до нашего отъезда явились стражники, потом был суд, папу признали виновным, приговорили к смертной казни его и нас, но мама подкупила стражников, и мы вдвоем сбежали. На последние ее украшения приобрели документы простолюдинок и с тех пор постоянно переезжали с места на место. Пока мама не умерла. Тогда я осталась в университете. Я…

Саги так и сидел, полуобернувшись ко мне, рассеянно глядя на печку. Но едва я умолкла, подтолкнул рассказ:

— И ты?..

— Я… я очень похожа на маму, да и на момент ареста была достаточно взрослой, бывала при дворе, меня многие видели и знали: придворные, великие маги, чиновники, стражники. Сотни людей. Мы с мамой объявлены в розыск. Одна неудачная встреча — и меня арестуют.

— Но почему за преступление отца должна расплачиваться ты? — нахмурился Саги.

О, я много раз задавала себе этот вопрос.

— Это очень серьезное преступление — покушаться на хранителей стихий. Все равно, что пытаться открыть дверь королеве мертвых. Может, нас считают ее адептами или полагают, что родственники такого преступника не достойны жизни. Не знаю. Суд магов постановил так, и решение обжалованию не подлежит: Сандри де Вицкарди должна быть казнена.

— Это несправедливо, — перекинув ноги через лавку, Саги обнял меня, притиснул к резко пахшей мазью груди. — Мне очень-очень жаль, что тебе пришлось все это перенести.

Слезы потекли, солью наполнили рот. Я шмыгнула носом. Давно меня не жалели из-за этого, даже мама под конец перестала сокрушаться о папе и потерянной жизни. А я никому не рассказывала правду. И может глупо доверяться Саги, но было в этом что-то приятное: взять и разделить ношу на двоих. Шумно вдохнув, я выпалила:

— Ты не представляешь, как страшно жить, осознавая, что меня в любую минуту могут узнать, арестовать, казнить. Даже в этом захолустье могут найти, и придется бежать. И мне нужна магия, так нужна магия, чтобы жить свободно, чтобы защитить себя… Этот страх — он въелся в душу, я боюсь даже помыслить о привязанности к кому-то, к месту…

Это чудовища моего прошлого, и они сдавливали грудь, они требовали: беги, бросай все и беги, пока тебя не поймали. Ладонь Саги оказалась у меня на макушке, соскользнула до спины и снова поднялась. Ласково, неторопливо Саги гладил меня по волосам, время от времени расправляя спутанные пряди. Он прошептал:

— Мия… Сандри… Сандри… прости меня, Сандри, — и крепче прижал к твердой, пахшей кровью груди.

Странно слышать настоящее имя. Сердце испуганно сжалось, будто от самих этих звуков случится что-то непоправимое, словно далеко в королевском дворце маги услышат и пошлют за мной, чтобы наконец покарать за преступление, которое папа, я уверена, не пытался совершить…

— Сандри, — повторил Саги. — Цветок реки — странное дикарское имя для потомственной аристократки.

— Когда я только родилась, папа с мамой отправились в южное имение, наш парусник перевернулся, слуги утонули, а мы чудом спаслись, и папа назвал меня в честь местной речной богини.

— Не очень-то она тебе помогает.

«Может потому, что она предпочитает утопленников», — я слабо улыбнулась, а он продолжил:

— Пожалуй, мне тоже стоит кое-что рассказать о себе.

— Надеюсь, ты признаешься, что обманул меня о невозможности покинуть Холенхайм.

— Увы, — Саги зарылся пальцами в мои волосы. — Я привязан к этому дому.

Он потянул меня вверх и усадил себе на колено, обнял.

— Но? — прошептала я с замиранием сердца.

— Я был экспериментом по созданию гомункула с магией. Эксперимент удался, так что по секретному протоколу магического закона я подлежу немедленному уничтожению.

Слов не было. Хороша пара: беглая преступница и противозаконный гомункул. И удивления тоже не было, словно так и должно быть. Саги мягко поглаживал меня по плечу:

— Честно говоря, с тобой я сразу потерял бдительность, будто почувствовал: мы одного поля ягоды. Я был ужасно неосторожен, но ничего не мог с собой поделать: едва увидел тебя, во мне что-то щелкнуло, изменилось, и с тех пор я… будто просыпался от долгого сна, у меня появились ощущения, которых раньше не было, странные мысли. Прежде я ничего не желал, но когда увидел тебя, спящую на диване в приемной, я захотел тебя.

Да… а еще, пока я спала, он отмыл меня от грязи, только я подумала, что спала слишком крепко, а он просто помог себе магией… И блузу от крови Базена очистил слишком быстро, но я не обратила на это внимание. И сейчас отлучилась ненадолго, а кровь и побелка смыты. И разговор с тестом — не заговаривал ли он его? И понятно, почему Саги так ловко сбивал заклинания Валентайна: видел магию. И магические ожоги слабые потому, что Саги себя защищал волшебством.

— Сначала я не смел о тебе даже мечтать, но… Я не привык к чувствам, не понимал, как с ними бороться, я злился, хотя до этого не знал злости, я желал, хотя до этого не представлял, что это такое. Я учился сдерживаться. Хотел измениться, стать лучше. Рядом с тобой сердце трепетало, а другие мужчины вызывали жгучую ненависть. Сегодня я готов был разорвать этого Валентайна, и не убил чудом: он едва успел защититься магией.

И слава хранителям, что не убил…

Только… вот только… Медленно отстранившись от Саги, я заглянула ему в лицо, облизнула пересохшие губы и спросила дрогнувшим голосом:

— Но если ты маг, почему моя магия нормально не инициировалась?

Брови Саги поползли вверх, он моргнул и пожал плечами:

— Не знаю. Может потому, что я не человек?

— Да какая разница? — я шлепнула его по плечу, и его губы нервно дрогнули. — Ты же маг.

— Если быть точным, лишь обладаю магией: я не учился управлению, хотя смог зарядить тебе колышки и наложить простейшую физическую защиту на корсаж.

Так вот чей оберег Эйларов ненадолго отцепил.

— Не смотри на меня так, Сандри. Я не знаю толком даже что я такое, не говоря уже о тонких магических материях, — он перевел дыхание и качнул головой. — Прости. Но уверен, я мог бы выполнять работы по городу и заряжать инструменты для работы вне Холенхайма.

— У тебя нет проблем с пополнением запаса?

— Не знаю, я не ощущаю объема магии. По крайней мере, в том виде, в каком это описывается в учебниках: там пишется, что она по ощущениям напоминает резервуар с водой, а по моим ощущениям — это свет звездного неба, — он слегка нахмурился. — И я никогда не использовал столько магии, чтобы она иссякла.

«Везет некоторым», — глядя в ласковые глаза, я коснулась узора татуировки, и Саги вздрогнул, потянулся назад, но сдержался.

Сердце заходилось, под пальцами пульсировала магия чужого клейма.

— Саги, — воздуха не хватало. — Саги, ну почему все так ужасно складывается?

— Не знаю. Но я сделаю все возможное, чтобы тебя защитить, — Саги перехватил мои запястья и отвел от лица. — Сделаю все, что в моих силах.

Он сощурил влажно блестевшие глаза, кончиками пальцев провел по моей шее, щеке, заправил выбившуюся прядь.

— Ты такая красивая, мой речной цветок.

Дышать по-прежнему было нечем, но ощущалось это легко, словно дышать больше не обязательно. Сильные руки, обвив талию, склоняли меня к безумно красивому лицу. Глаза Саги сияли чистой, почти лазурной синевой. И ничего не надо говорить, я просто прижалась к его губам своими.