Глава 16. О больных, подозреваемых и трупах

Афа, я, конечно, просил о помощи, но не о такой. Пойми: я не желаю Алвери зла, наоборот, хочу, чтобы она была счастлива, и когда говорю, что счастлива вдали от меня, это не значит, что я прошу увозить ее силой. В смерти своих магов ты виновата сама.

Может быть я не прав и поплачусь за это, но хочу разрешить дело миром и ко всеобщему удовольствию. Насколько это возможно.

И убить ее не позволю. Передай это остальным.

Из письма Каграса к Афаэле.

«Нет, живой», — решила я за мгновение до того, как заметила слабое колыхание грудной клетки.

На массивном столе ровно лежала учетная книга, параллельно краю стоял серебряный письменный прибор. Тяжелые шторы на окне справа были симметрично подвязаны черными кистями, в узком длинном горшке маргаритки белели до ужаса равномерно.

Слева, четко посередине каминной полки, тикали часики. На некотором отступе от камина начинались, занимая всю стену, картотека и стеллажи с журналами и книгами, расставленными в алфавитном порядке.

Слева от двери к стене примыкала кожаная кушетка, но я подвинула стул у стола, чтобы тот не стоял параллельно столешнице, и села.

Блеклые ресницы дрогнули, Эмиль раскрыл осоловелые глаза. Дернулся, выпрямляясь, и вцепился в подлокотники:

— Вы?..

— Не волнуйтесь, не добивать ваших пациентов пришла, — я натянуто улыбнулась. — А что с вашими…

Указала на синяки у него под глазами.

— На оборотней, оказывается, плохо действует заклинание обезболивания. Господин Валентайн, скажем так, не все процедуры перенес неподвижно.

— Простите, — к щекам горячо прихлынула кровь: и Эмилю из-за меня досталось. И так мерзко на душе: Валентайн не сделал ничего плохого. Я нервно напомнила: — Жюст Пти. Вы сказали, сегодня можно будет его расспросить.

— Бургомистр уже у него.

Холодок пробежался по спине, я подалась вперед:

— Один?

— Матис Пти тоже там, — Эмиль растер ладони друг о друга, нервно оправил влажные волосы.

Я опустила взгляд на пузатую чернильницу с аляповатым геометрическим узором:

— Как Валентайн?

— Его я тоже подлатал наилучшим образом, рука будет как новая. Зубы тоже, — нарочито бодро уверил Эмиль, помедлил пару секунд. — Я… кхм… Спешу уверить, что видов на вас не имею.

Вскинув голову, я смотрела на него, пытаясь понять, не ослышалась ли:

— Что?

— Как я заметил, быть вашим воздыхателем опасно для рук, — Эмиль поднял отмытые до белизны ладони. — А руки целителю жизненно необходимы. К тому же меня некому лечить.

Брови у меня поползли на лоб. Эмиль ласково улыбнулся:

— Вы чудесная девушка, очень жаль отказываться от надежды на вашу благосклонность, но… — он вытащил из кармана магический перстень и надел на палец. — Я человек не рисковый.

Слов не было. Я улыбнулась и все же выдавила:

— Да, ваши руки стоят того, чтобы их беречь.

Так мы и сидели, странно улыбаясь друг другу. Мерно тикали простенькие часики.

Дверь отворилась, и Дайон в красном костюме для верховой езды шагнул внутрь, заполонил своей яркостью весь кабинет:

— Прекрасная работа, господин Аркур, — улыбаясь, отчего под глазами глубже пролегли тени, Дайон оправил перчатку тонкой выделки, туго обтянувшую перстень на безымянном пальце. — Госпожа Тар, рад видеть вас в добром здравии.

«А уж как я рада себя в добром здравии видеть…»

Дайон подхватил мою руку. Из-за перчаток казалось, меня касается мертвец, перстень колол магией защитных чар — вот уж точно спокойный потухший, даже оберегом пользуется. Впрочем, жить захочешь… Запах роз обволакивал терпкой сладостью, Дайон прижался губами к тыльной стороне ладони.

Явно усталый, он излучал благодушие, неприятно контрастное мрачной атмосфере. Высвобождая руку, я искоса видела удивленно вытянувшееся лицо Эмиля.

— И как?.. — уточнил он, прокручивая перстень. — Мальчик что-нибудь сказал?

Отступив и разведя руки, Дайон пожал плечами:

— К сожалению, он почти ничего не видел: проснулся от шума, увидел зомби, бросился бежать.

— А женщина? — я сжала спинку стула. — Что за женщину он видел?

— Женщина? — вскинул брови Дайон. — Нет, он не помнит никакой женщины.

Сердце упало. Он мне улыбался.

Покрывал Полину? Говорил правду? В его темных глазах ничего нельзя было прочитать.

— Но он повторял о ней даже в полусне, — встав, Эмиль постучал пальцем по столу. — Он думал только о ней. Он хотел рассказать.

Взгляд иголочками пробежался по затылку, я дернула плечом.

— Ничего не могу поделать, — вновь взмахнул руками Дайон и насмешливо продолжил: — Как он сказал, так я и передал. Можете переспросить.

И ни малейшего признака обиды на недоверие. Я тоже поднялась. Безумно хотелось спросить, как он уладил дело с Эйларами. Дайон улыбнулся шире:

— Что ж, мне пора заняться проблемами города, а вам — своими служебными обязанностями, — он перевел взгляд на Эмиля и протянул руку с тугой выпуклостью перстня. — Впрочем, ваша служба безупречна: уже две спасенные руки. Безмерно рад, что у нас служит такой великолепный специалист.

— Я тоже рад, что оказался на месте, — устало заверил Эмиль и, помедлив, пожал протянутую ладонь.

— Я тоже, я тоже, — Дайон тряс его руку. — Благодарю вас и от лица Эйларов. Было бы ужасно жаль, если бы Валентайн остался калекой.

Губы Эмиля нервно дрогнули, он кивал, рассеянно глядя перед собой. Его магический перстень резонировал с притиснутым к нему оберегом Дайона. Мурашки поползли по спине: такой резонанс гадкая по ощущениям штука, но потухшему, конечно, было все равно.

— Спасибо, — наконец Дайон направился к выходу. Уже в проеме хлопнул себя по лбу и обернулся к Эмилю. — К Валентайну невеста пришла. Надеюсь, вы не в обиде, что я взял на себя смелость разрешить ей остаться?

У меня приоткрылся рот: невеста? И у этого невеста? Мои брови снова оказались на лбу.

— Да-да, невеста, — глядя мне в лицо, усмехнулся Дайон. — Наконец-то она его поймала. И благодарна вам за возможность проводить с ним время. Всего доброго.

Кивнув, он вышел. И даже не спросил о стычке с Валентайном. Странный этот Дайон, очень… странный. Или ему безразлична истина, а важно лишь то, как он все объяснил? И что мне отвечать на вопросы, чтобы версии совпадали?.. Но дареному коню зубы не смотрят, помощи надо радоваться.

Снова воцарилось тиканье, в такт ему в висках запульсировала боль. Я потерла лоб.

— Простите, что прошу, — нежно-зеленый на лицо Эмиль снова полулежал в кресле. — Но… мне надо отдохнуть и… — он слабо дернул рукой.

— Мне лучше удалиться, — кивнула я.

— Простите… — задохнувшись, Эмиль склонился к столу, судорожно дергал воротник.

— Только не умирайте, — я подскочила к нему и… растерялась. — Воды? Открыть окно? Что делать?

Вяло отмахиваясь, Эмиль отклонился, перевесился через подлокотник:

— Просто дайте… отдохнуть. Умоляю. Или убейте.

— Лучше на кушетку положу, — я перехватила его ледяную руку и потянула.

Эмиль тяжело дышал, двигался неловко и опирался на меня так сильно, что снова заломило спину, заныла лодыжка. Кушетка скрипнула под Эмилем, он вытянулся, весь бледный, сложил на груди мелко дрожавшие руки.

— Вы точно в порядке? — внутри у меня все тоже дрожало. — В-вы не умрете?

— Надеюсь, нет, — Эмиль вяло отмахнулся. — Простите, что…

Он стиснул зубы, и судорога прошла по лицу и телу.

— Что с вами? — я схватила Эмиля за плечи, тряхнула, заглянула в глаза с неестественно расширенными зрачками. — Что мне сделать?

— Не-не, — он глубоко вдохнул, пробормотал: — Поза-позаботьтесь, чтобы никому больше ничего не ломали.

Губы подозрительно синели. Я распахнула дверь:

— Инес. Инес. На помощь.

— О, не надо кричать, — взмолился Эмиль и накрыл лоб рукой. — Моя бедная голова…

— Инес… — я обернулась. — Не смейте умирать.

Запрокинув голову, Эмиль пьяно смотрел на меня. Я поправилась:

— По крайней мере, не смейте умирать без свидетелей.

— Вы очаровательны, — прошептал Эмиль и улыбнулся. — Мия, вы изумительны.

Все, бред начался. А мы наедине, если умрет — мне конец.

— Не умирайте, — прошептала я.

— Это не в моей власти, — Эмиль отрывисто, хрипловато засмеялся и сквозь смех уверил: — Я не умираю, честно. Просто переутомление, магии почти нет.

— Уф, — я доковыляла до стула и обрушилась на него. — Не умирайте.

Перевернувшись на бок и подложив ладони под щеку, Эмиль рассеянно уставился на меня почерневшими, блестящими глазами:

— Вообще-то здесь я планировал отдохнуть. Статистика обещала спокойную службу.

— Вас жестоко обманули.

— О, это я уже понял.

Застучали каблуки, в кабинет влетела растрепанная Инес, вытаращила глаза на меня, на Эмиля, оправила выбившиеся пряди:

— Что стряслось?

— Небольшой перерасход магии, ничего серьезного, — Эмиль с усилием приподнялся на лотке. — Заварите какао. И разожгите в спальне камин.

— Слушаюсь, господин, — кивнула Инес. — Что-нибудь еще?

— Ничего, я… я буду ждать вас здесь. И захватите плед.

Снова кивнув, Инес выскочила в коридор и застучала каблуками по лестнице на второй этаж. Эмиль распластался на кушетке:

— Простите, но я…

— Отдыхайте, — я похлопала его по плечу. — И не умирайте.

— Постараюсь, — Эмиль сипло засмеялся. — Я буду очень стараться.

Снова оказавшись в приемной, я прижала ладонь к груди и перевела дыхание. Напугал и теперь посмеивается, а у меня до сих пор внутри все трясется. Я прислонилась к косяку. Эмиль больше не смеялся, и сердце трусливо обмирало. Заглянула в кабинет: он лежал, закинув руку на лоб, и явно дышал.

Я выдохнула.

— Кстати…

Вздрогнув, Эмиль запрокинул голову.

— Что Жюст говорил о женщине? — шагнув в кабинет, я прикрыла дверь. — Кажется, вы хотели что-то рассказать.

— Разве? — приподнял брови Эмиль, нахмурился, потер лоб и виновато взглянул на меня. — Нет, что-то не припоминаю. Точнее, не припоминаю ничего важного: он повторял «красивая женщина» и все.

— И все… — рассеянно повторила я. — Какая жалость.

Замечательное описание, как по нему искать преступницу?

Дверь отворилась, пропуская медный поднос с чашкой какао и горкой печений на блюдце, Инес просочилась мимо меня к изголовью кушетки.

— Всего доброго, — я вышла в приемную и затворила дверь. — Всего доброго…

Ну что ж, по крайней мере, Эмиля я оставила живым при свидетеле. Посмотрела на побеленный потолок: интересно, Жюст на втором этаже или на первом? Разумно его навещать? Дайону я не доверяла, но у Эмиля причин лгать нет. И как при встрече поступит Матис? Я, конечно, обвешана амулетами, но мало ли что…

Ох, что же делать? Я закрыла лицо руками. Найду преступника — смогу служить здесь, рядом с Саги… В груди сладко сжалось. Саги… Награда, ради которой я готова землю рыть и убивать.

А раз готова, хватить пускать дела на самотек. Оправив корсаж, я двинулась наверх.

Комнаты пациентов оказались на первом этаже. А Матис не собирался меня убивать: едва увидев спускающейся по лестнице, он выронил кувшин, звонко поскакавший по полу, зашмыгал носом и залился отнюдь не скупыми слезами. Внутри похолодело: Матис выглядел таким потерянным, постаревшим, и в лихих кудрях белели тонкие нити седины.

— Мия, — он принялся отчаянно тереть глаза. — Мия, Мия, скажи, что-что это не было твоей местью.

— Нет, конечно нет, — я вцепилась в перила. — Я так зло не мщу и вообще лучше, чем кажусь.

— Мия, — зажав глаза ладонями, Матис опустился на колени, склонился до пола. — Что м-мне делать? — он тонко, пронзительно заскулил. — Я-я, я не знаю, что д-дела-ать.

А я откуда знаю? Может, могла придумать, но седина в черных кудрях думать мешала.

— Матис, — я шагнула к нему и покачнулась, грудь сдавило: пусть защита его дома подвела не по моей вине, но спасать людей от зомби и проклятий — моя обязанность, и не справилась я, а не кто-то другой. — Матис, мне очень-очень жаль.

Глупые слова. Глаза обожгло слезами, фигура скулившего на полу Матиса подернулась пеленой.

— Очень жаль, — глупо повторила я.

Тяжелый сладкий воздух душил, отравлял. Голову охватила резкая, одуряющая боль.

Я стою на коленях, и на ухо шипят-бормочут-кричат-шепчут:

— Мия-Мия-Мия…

Мир темнеет до угольной черноты.

— Еще раз попробуешь убежать — убью, — отчетливо звучит женский голос.

И тонет в шепоте:

— Она идет. Она идет.

Щелк.

Я шумно вдохнула. Лицо хлестнула ледяная вода.

— Ах, — я замотала головой и ощутила на плечах руки.

Я сидела в коридоре, Матис меня приобнимал, а надо мной держала графин хмурая златовласка с серебристо сверкавшими глазами.

— Значит так, — девушка-оборотень подперла бок кулачком. — Если Валентайн еще попробует к тебе загулять — ломай ему вторую руку. А лучше ногу. Я разрешаю.

«Невеста», — сообразила я и на всякий случай кивнула. Девушка задумчиво посмотрела на мою грудь — у самой была раз в пять меньше — и добавила:

— А лучше обе, — и скрылась в ближайшей комнате.

Матис всхлипнул над ухом. Уйти бы. Сбежать от этой тоски. От воспоминаний… Я тоже потеряла семью, я…

Мама умерла в подвале старого дома, на промятом тюфяке. Кожа сливалась с застиранным до серости бельем, лицо казалось чужим, неправильным. Ее бесплатно упокоил пьянчужка-маг из соседней комнаты, а позже, поддав градуса, явился требовать с меня плату натурой.

— Жюст помнит, кто на него напал? — сипло спросила я и задышала чаще, борясь с ползущим к горлу комом.

Матис мотнул головой, качнулись посеребренные кудряшки.

— Очень жаль, что так получилось, — я попробовала встать.

Крепко стиснув меня в объятиях, Матис снова разрыдался.

Нет-нет, я должна идти, я не хотела видеть его таким, слышать рыдания-бормотания и рассказы о родных, и подставлять плащ под текущие сопли, но я сидела, слушала, подставляла и даже гладила рано поседевшие кудри. И представляла его чувства, и старалась не думать, как Матис с Жюстом будут жить дальше, как вернутся в разоренный дом отмывать кровь, перебирать вещи родных и вспоминать-вспоминать-скорбеть, как было со мной…

А потом Матис сжал мою грудь. Накатила тошнота, оттолкнув его, я ринулась прочь, утирая яростно хлынувшие слезы.

Ненавижу, все же ненавижу.

Остановить меня он не пытался.

Выскочив на задний двор, я наклонилась к бочке под стоком: вода была с кровью. Слезы капали, на темной поверхности расходились круги. Я промокнула лицо краем плаща, высморкалась за бочку и через проход между оранжереей и стеной вернулась во двор.

В тени стены четверо стражников и двое оборотней, сидя на корточках, играли в карты. Увидев меня, застыли. Привалившийся к столбу крыльца широкоплечий детина с серебристо мерцавшими глазами выпрямился:

— Госпожа ведьма, вы… вы там никого не убили?

— Нет.

«Но очень хотелось», — едва не сорвалось с языка. Я сдержалась — на случай, если кто-нибудь там умрет.

Вместо соловой кобылы у крыльца переминался вороной красавец под красным узорчатым седлом. Я прошла несколько шагов и заметила своего «красавца»: Рыжик, перегнувшись через ограду, бесстыже ел брошенную курам траву.

Мои каблуки слишком громко цокали по плитам двора, насторожено-любопытные взгляды кололи и давили. Из-за дома на противоположной стороне высунулся давешний светловолосый юноша и жалобно на меня смотрел.

Со второго прыжка попав в стремя, я взлетела в седло — спина заныла — и вырулила на улицу. Шестеро сопровождающих опасливо отступили. И еще отступили.

Мокрая ткань липла к плечам и груди, влажные волосы щекотали шею. Сейчас бы переодеться, но сменного костюма нет.

— Я в переулок Первоцвета, дом два. Приходите с лошадьми: мы отправимся за город.

Я дала шенкелей, и Рыжик бодро рванул вверх по улице.

В переулке Первоцвета меня ждали: узенький домик, тошнотворный запах ванили и пряных трав, старики, старухи, мужчины, женщины, девушки и дети, потрясенные внезапностью ожидаемой смерти сестры-тети-мамы-бабушки-прабабушки-пра-прабабушки.

Волшебница, приехавшая сюда вслед за мужем почти сотню лет назад, скончалась и еще не остыла.

Безутешная дочь, которой самой уже пора думать о завещании, утерла слезы, схватила меня цепкой рукой:

— Вы вовремя, госпожа штатная ведьма, — и потащила в желтую мансарду, к постели хрупкой желтушной старушки.

Пока я, прикрыв глаза, пыталась сдержать тошноту из-за прело-чесночного запаха и страшной духоты, старушка-дочь велела:

— Упокойте. Хорошо, что вы заглянули: упокоение магией куда приятнее, чем вынесенные мозги, — она всхлипнула, быстро промокнула слезы платочком. — А у соседки невестке только шею свернули, и она на поминках все хлопала глазами и скалилась. Сколько с нас?

— Пять медяков, — буркнула я, выискивая в кармане пояса амулет с зарядом упокоения.

Муха с громким жужжанием билась в стекло. Другая села на острый нос старушки. Дочка зло смахнула насекомое.

— Жжуэжжуэжж, — моталась муха, норовя устроиться на желтоватой пергаментной коже.

На висках и спине выступил пот, тошнота мутила желудок и подкатывала к горлу.

— Окно откройте, — взмолилась я.

— Сейчас, — дочка отошла.

Рама скрипела, но не поддавалась. Я старалась сосредоточиться на поиске нужного амулета, смотреть только в карманы пояса, но краем глаза видела цветные склянки с лекарствами на столике у постели, ползущую по щеке покойницы муху, кружева покрывала.

Протяжно скрипнув, окно все же открылось, и уличный воздух смел тяжелый вязкий запах. Я вдохнула глубже и сразу нашла черную иглу заряженного Саги амулета. Сжав холодный остро заточенный металл, потянулась ко лбу старушки.

На желтой обшарпанной стене, на расстоянии вытянутой руки покойницы, светлела неровно, будто ногтями, выцарапанная надпись:

«Она идет».

Покачнувшись, я вонзила острие между разгладившихся морщин на лбу покойницы, легкой искрой магии высвободила заклинание и, обронив иглу, бросилась прочь.

— А деньги?

Через темный коридор, по узкой лестнице спустилась вниз и выскочила на улицу. Отдышалась.

Нет, я должна посмотреть внимательно и расспросить… Усилием воли заставила себя вернуться в душный дом.

Увы, его обитатели видели надпись впервые и ничего такого от старушки не слышали: она уже лет пять не говорила.

Пока я сидела на крыльце второго дома переулка Первоцвета и боролась с накатившей дурнотой, подтянулись провожатые с конями и с почтительного расстояния взглядами вопрошали, когда едем.

Из-за угла высунулся светловолосый болезненный юноша и подмигивал. Или страдал нервным тиком.

— Она идет… она идет, — я сжала ноющие виски.

Женщина. Это — женщина.

Все сходилось к Полине де Гра, кроме одного: она не маг, не ведьма. Проклятье, на ней даже оберегов не было — я точно их не чувствовала. Что она может без волшебства? Да почти ничего, возможности обычных людей в использовании магических предметов ограничены: для действительно серьезных действий нужна постоянная подпитка.

Или в помощниках у Полины сильный маг?

Еще могли применяться статические конфигурации с магическими знаками на многосоставной подпитке амулетами. Но их тоже кто-то должен был зарядить.

Мосс… свои амулеты он ввозил, значит, здесь не было специалиста по зарядке.

Дайон? Действительно ли он потухший?

Если подумать, в его кабинете и на нем не было магических вещей, кроме сегодняшнего перстня-оберега, но его появление логично, я вон вся с головы до пят увешана.

Дайон, конечно, не «она», но мог действовать сообща с женщиной… необязательно с Полиной.

И в списке Холенхаймских магов остались еще три волшебницы. Стоит их проверить, а потом уже анализировать ситуацию.

Так решила я, но не судьба…

…Голова раскалывалась, каждый шаг Рыжика прошивал лоб стальными иглами. И хотя от одуряющей боли я рисковала выпасть из седла, не это оказалось самой большой проблемой.

Собственно, проблема была… сознание отказывалось ее признавать, но реальность такова: сегодня официально я стала единственной женщиной с магическими способностями в Холенхайме.

В один день.

Осторожно обернулась: стражники тянулись за мной гуськом. Все на месте? Сейчас казалось, что и спутников моих будут незаметно вырезать по одному.

Волшебницы… эти старушки в могилу смотрели, но умереть в один день? И именно в тот, в который я решила с ними поговорить? Даже не знаю, хорошо ли, что только первая упоминала «Она идет».

Как же раскалывалась голова. Удар бы не хватить, а то буду, словно господин Бейль, слюни пускать и невнятно бормотать: «Она идет»…

Моя несчастная голова…

Надо и магов проверить… или не стоит, чтобы в случае их смерти не навлечь на себя еще большие подозрения?

Голова…

Сжала лоб ладонями, но ни капли не полегчало, лишь сильнее болталась в седле. Во лбу копилась болезненная тяжесть, ползла на виски.

Впереди неровно темнели стены Холенхайма. Очень медленно, через силу пришло осознание: местами каменную кладку озаряют пробившиеся сквозь облака солнечные лучи. А еще, видимо от боли, Холенхайм смазывался, двоился вверх и истаивал сумрачной дымкой.

Или там пожар?

Нет, на пожар не похоже, просто двоятся очертания домов и стен, а это двоение рябит и растворяется. Глаза заслезились, и я зажмурилась.

Скорее бы домой, в объятия Саги. Он снимет меня с Рыжика, занесет в дом… Голова, хоть откручивайте ее, только бы не болела.

Скорее в Холенхайм — к Эмилю, нужна целительская помощь, надеюсь, он отдохнул.

Припустить Рыжика я не посмела, вцепилась одной рукой в луку, второй поддерживала отяжелевшую голову и не открывала глаза: от мысли посмотреть на мельтешение дороги или расплывающийся Холенхайм мутило.

Въезд в город обозначился эхом цокота.

— Госпожа штатная ведьма, — тревожно окликнули сверху.

Я с трудом натянула поводья, Рыжик нехотя развернулся.

— Что? — не отнимая руки ото лба, я подняла голову и открыла глаза.

Их обожгло светом. Стражник на стене нырнул под прикрытие камня, но через секунду над залитой солнцем кромкой показалась округлость шлема, а затем и темные испуганные глаза.

— Госпожа штатная ведьма, — менее уверенно повторил стражник. — Там…

— Ну что? — я щурила слезящиеся глаза, и сквозь ресницы казалось, он горит черным пламенем.

— Ваш гомункул…

Сердце упало, и рука соскользнула со лба. Задыхаясь, я не могла вымолвить ни звука.

Убили?

— …он как-то странно себя ведет, — стражник еще больше вылез из-за каменной кладки. — Он у западных ворот. Мы его не трогали, решили, что… ну, он ваш, вы бы сами… его как-нибудь… — он побледнел и скатился в невнятное бормотание. Добавил громче: — Мы тут ни при чем. Он сам того. Мы его пальцем не тронули, клянусь.

Саги… Понимание беды протиснулось сквозь пелену головной боли, и я дала Рыжику шенкелей, снова выводя из города: снаружи до западных ворот ехать быстрее, чем по улицам.