Глава 17. В которой определяются границы

Ты по-прежнему холоден, но знай: настанет день, когда каждая секунда разлуки будет казаться тебе пыткой, когда счастье и смысл жизни будет зависеть от взаимности чувств. Ты будешь задыхаться, умирать и возрождаться от любви.

Придет день, когда проще будет отрезать себе руку, чем не любить, не переживать, не сострадать, когда сердце, жизнь и великое свое предназначение ты готов будешь принести в жертву любви.

О, этот день придет, потому что ничто человеческое тебе не чуждо, и даже если ты будешь сопротивляться с отчаянием раненого зверя, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы этот день наступил.

Ты принадлежишь мне. Божественное положение от моей любви не спасет.

Из письма Алвери к Каграсу.

Рыжик несся во весь опор, из-под копыт вылетали клочки земли. Проносилась мимо испятнанная солнцем громада стены. Боль исчезла.

Саги, Саги, Саги.

Сердце рвалось вперед быстрей исступленного галопа.

Что перепугало стражников?

Над стеной замелькала крыша надвратной башни. Я снова и снова давала шенкелей, Рыжик вывернул за изгиб стены…

Шагах в сорока от ворот чернела скрюченная фигура.

Рыжик хрипел, страшно громыхали копыта.

Закутанный в черное мужчина стоял на коленях, склонив голову к озаренной солнцем дороге, царапая ее черными пальцами.

Саги…

Я дернула поводья, Рыжик ушел в бок, забрыкался, подкидывая меня в седле, я вцепилась в луку, чудом не запуталась в стремени и спрыгнула на землю, больно врезалась коленями, ладонями скользнула по клеверу. Выдохнула. Рыжик нарезал круги, злобно фыркая и всхрапывая.

Саги не повернул головы. Выбившиеся из-под капюшона светлые пряди дрожали на ветру.

Тяжело дыша, рыча, вздрагивая, Саги впивался в пыль дороги.

— Саги, — хрипло позвала я и внутренне содрогнулась. — Что с тобой?

Вдохнув, Саги встал на четвереньки и потянул руку вперед. Обтянутые перчаткой пальцы затряслись, продвигались медленно, миллиметр за миллиметром, и дрожь усиливалась, переходила на тело. Саги отчаянно зарычал, качнулся вперед, опустил руку на землю и, впиваясь пальцами, подгреб к себе.

— Са-ги, — я приподнялась.

Тряслись поджилки, ушибы отдавались болью. Сделав несколько шагов, я рухнула на колени и подползла к Саги.

Отдышавшись, он поднял руку. Судороги ломали его тело, я потянула черную ткань с мертвенно-бледного лица с узором татуировки. Застывший взгляд Саги был направлен вперед, белки глаз алели лопнувшими сосудами, зрачки закрыли радужку. Я тянула маску ниже, сдернула с кончика чуть надломленного носа. По в оскале поднятой губе сочилась кровь, размазалась по подбородку.

— Саги-Саги, посмотри на меня, — я пыталась развернуть его к себе, но Саги с безумным упорством тянул вперед руку. — Саги, пожалуйста, очнись.

Сердце бешено стучало, я захлебывалась воздухом и выталкивала его сбивчивым: «Саги, Саги».

Кровь стекала по его подбородку, капала мне на запястье, в пыль. Хрипя, весь содрогаясь, рыча и скалясь, Саги дергался вперед, протягивал руку, будто желая ухватиться за что-то невидимое, но, не дотянувшись, ронял на землю и боронил ее пальцами, будто пытался притянуть к себе.

Или пытаясь продвинуться вперед.

— Саги, хватит, послушай меня: хватит, остановись, — я навалилась на вытянутую руку, подставилась под застывший взгляд. Мои зубы клацали. — Саги, довольно. Хватит. Стой. Саги-Саги-Саги…

Теснота в груди стала невыносимой, сердце пропускало удары, и внутри будто что-то взорвалось — хлынули слезы, я обхватила Саги за шею и сжала крепко-крепко:

— Саги, ну что с тобой? Саги, хватит, хватит, ответь мне.

— Я… — слабо выдохнул он в ухо, и лихорадочно дергавшаяся рука подхватила меня под спину. — Не…

Саги неловко попятился, волоча меня за собой. На шею мне капала кровь, хриплое дыхание резало слух. И сердце, казалось, остановится.

Раньше остановился Саги, прижался лбом к моему плечу и, мелко дрожа, надтреснуто выдавил:

— Не могу… покинуть Холенхайм, — он вдохнул-всхлипнул. — Я… подумал… если вдруг… если тебе бежать… если тебе будет угрожать опасность… я должен быть рядом, где бы ты ни находилась. Но я не могу… я пытался, я честно пытался выйти…

По моим щекам текли слезы, сердце все заходилось, я прорыдала:

— Са-ги…

— Я хочу идти за тобой, но не могу… Сандри, прости, я… мне не покинуть город… Мия… — он завалился на бок.

Чуть отстранившись, я заглянула в бледное лицо, в красно-черные, страшные глаза, под которыми разводами потекшей туши вились печати гомункула.

— Не могу, — почти одними губами прошептал Саги. — Я пытался, но я слишком… устал.

Очень медленно он опустил веки. Я задохнулась, затрясла его. Длинные черные ресницы дрогнули, Саги поднял на меня изможденный взгляд:

— Не получается… я… я старался, честно.

— Верю, — перед глазами затуманилось, я прижалась лбом к холодному лбу Саги. — Верю, ты только не умирай. Ты ведь в порядке? Ты поправишься?

— Надо… вернуться в дом. Там восстановлюсь. Дома.

Пахло кровью и пылью, слезы щекотно текли по лицу.

— Здесь опасно… — Саги стиснул мое плечо. — Отпускать тебя одну невыносимо, это так, так… страшно. Я боюсь за тебя каждую секунду… — он прижал меня, укутывая балахоном, затягивая в жаркий темный кокон объятий. — Не знаю, что делать… как… — Саги шумно вдохнул, — как дальше жить? Как люди живут с чувствами? Разве может сердце их выдержать?

Сердце… распирало грудь, рвалось то ли сильнее прижаться к Саги, то ли бежать.

— Не знаю, — прошептала я и уткнулась носом в складки ткани на шее Саги.

Его кожа пахла дрожжами, кровью и чем-то терпко-опасным. Мы лежали на дороге у городских ворот, но казалось, за просвеченной солнцем черной тканью нет ничего.

— Саги… Саги, — я вдыхала запах его кожи, ощущала тяжелое биение его сердца, сильные руки на мне. — Я…

Я теснее к нему прижалась. Там, под одеждой, по коже Саги заструилась холодящими потоками магия, охватив его, она плеснулась на меня, затягивая и обволакивая — я тонула в воде, которой могла дышать, голова закружилась, мир кувыркнулся, вздрогнул. С шипящим урчанием магия полностью охватила меня и впиталась в кожу.

Дышать стало легче. Не разрушая кокона из накидки, я заглянула в лицо Саги: в тусклом свете перламутром мерцали завитки печатей, глаза блестели неестественно ярко, будто радужку озаряло изнутри, левую — синим, правую — алым, и кровоподтеки на белках рассасывались.

— Саги, — прошептала я и коснулась его окровавленных губ.

Не только кровь из носа, но и кровь из прокусов была на них, но уже не текла. Слабо улыбнувшись, я дотянулась до платка в поясе. Белая ткань, прижатая к лицу Саги, расцветала кровавыми хризантемами.

Глаза… В зрачках Саги были сотни и тысячи маленьких огоньков, будто звездное небо, и голова кружилась, словно я — на краю бездны, ветер хлестал меня, то ли отталкивая, то ли затягивая внутрь.

— Саги… — услышала я издалека свой голос. — Кто ты?

Легкие переполнял воздух, нет, не воздух: что-то еще необъятное и огромное теснило грудь, растекалось по телу, озаряло небесно-голубым сиянием, наполняло восторгом, и в груди уже теснился радостный смех, рвался наружу, а голова кружилась, и весь скрытый за балахоном мир падал в бездну, а мы взлетали в тугих потоках, словно вышвырнутые в небо исполинским гейзером.

Зрачки Саги расширялись, показывая все больше звезд, вокруг них тонкими кольцами алого и голубого мерцали радужки.

Мы застыли на беспредельной высоте.

— Госпожа ведьма.

Саги моргнул, и звезды исчезли. Еще секунда на вышине — и нас швырнуло вниз. Перехватывающий дыхание ужас стремительного падения, как в кошмарном сне, — и мы снова лежали на пыльной дороге, целые и невредимые. Сердце билось часто, тревожно.

— Госпожа ведьма, вы в порядке? — басил незнакомый голос.

Пару украшений Гауэйна бы отдала за десять минут покоя.

— Мы выглядим подозрительно, — Саги перехватил платок, медленно, будто с трудом, отер кровь. — Мне надо домой, я… — он прикрыл глаза, скривил искусанные губы в багровых разводах. — Такое чувство, что с меня кожу сдирают.

Стиснув зубы, Саги перекатился на спину и, скрывая рукавом лицо, высвободил меня из кокона накидки. Быстро натянул тканную маску. Я приподнялась.

Шагах в тридцати от нас сгрудились мои спешившиеся провожатые. Двое держали наготове пистолеты, трое обнажили мечи, один прятался за лошадьми.

Идиоты.

— Вы… вы там как, в порядке? — неуверенно уточнил коренастый обладатель баса. — Помощь… нужна?

Боюсь представить, какую помощь они собирались оказывать пистолетами и мечами.

— Нет, спасибо, — я натянуто улыбнулась. — Все в порядке.

Стражники попятились. Боятся. Кто знает, не сыграет ли это мне на руку, если придется бежать. Сердце болезненно сжалось: надеюсь, убегать из Холенхайма не придется.

Я посмотрела на Саги. Черная ткань скрывала лицо, у носа топорщилась и втягивалась.

— Ты как? — я пыталась представить выражение синих глаз.

— Все кружится, — Саги запрокинул голову, тяжело задышал, процедил: — Ненавижу, ненавижу быть слабым.

Он приподнялся на локтях — я отодвинулась — и снова рухнул в пыль, ударил кулаком по дороге.

— Как марионетка, которой обрезают нити, — качнув головой, Саги витиевато присвистнул. — Ненавижу. Как можно быть таким жалким?

Застучали копыта: Рыжик мчался к нам, подбрасывая облачка пыли. Остановившись рядом, всхрапнув, он улегся под самый бок Саги.

— Молодец, молодец, с меня сахар, — ухватившись за переднюю луку, Саги с шипением приподнялся, завалился на седло.

Сердце екнуло.

— Помочь? — я коснулась напряженного плеча Саги.

Он мотнул головой, тяжело дыша, пояснил:

— Заеду в город — буду в порядке, только сейчас, — он прижался лбом к луке. — Проклятье, проклятье.

Рыжик скосил на меня темный глаз. Тяжело дернувшись вперед, Саги поднялся на колено. Хрипло дышал. Внутри все сжималось.

«Саги… Саги», — поднявшись, я на подгибающихся ногах обошла Рыжика сзади и, ухватив Саги за плечи, потянула на седло. Тяжеленный. Спина и мышцы рук протестующее ныли. Сопя и кряхтя, Саги закинул ногу на круп, с него — к стремени.

— Все нормально, — прошептала я.

Мужчины обычно помощь от женщин принимают болезненно, а Саги… Кивнув, он склонился к гриве и присвистнул. Рыжик уперся передними ногами, оттолкнулся — Саги качнулся, обхватил его за шею — и поднял круп. Саги сгорбился, даже не пытался взять поводья.

— Садись, — повернулся ко мне. — На круп.

Стремя с моей стороны было свободно — и традиционно слишком высоко. Я оглянулась на стражников, — оружие они не убрали, но попятились, — на надвратную башню. Перспектива позориться, заползая на Рыжика, не радовала… с другой стороны, репутация и так безнадежно испорчена.

Вздохнув, я ухватилась за заднюю луку и потник и потянула ногу к стремени. Корсаж до боли сжал внутренности и воткнулся костяшками в бедро. Саги протянул дрожащую руку:

— Я тебя удержу.

Да он сам едва держался в седле. Но я ухватилась за его предплечье, он потянул, и я попала в стремя, быстро перехватилась за заднюю луку и взгромоздилась на круп. Рыжик не шелохнулся.

Едва сомкнула руки на судорожно вздымавшейся груди Саги, мы поехали. Я уткнулась в темную, пропыленную спину. Сердце билось где-то в горле.

Почему все так складывается? Как найти преступника? Как остаться в Холенхайме с Саги?

Копыта Рыжика зацокали по мостовой. Чем глубже въезжали в город, тем больше выпрямлялся Саги, дыхание его успокаивалось. Когда остановились у ворот, ощущение было, что сижу за каменной статуей.

— Махни рукой, — велел Саги.

Я коротко отмахнулась, и ворота щелкнули, раскрылись перед нами. И легко за нами захлопнулись, тяжелая перекладина клацнула в пазах. Сорвав маску, Саги спрыгнул и протянул мне руки.

Губы его были плотно сомкнуты, потемневшие глаза сощурены.

— Ну что не так? — я упала в его объятия.

Прижав к себе, Саги тихо, обреченно ответил:

— Не хотел, чтобы ты видела меня слабым.

Сердце стучало тяжело-тяжело, я обхватила Саги за талию, он продолжил еще тише:

— Надеюсь, ты… Сандри, ты ведь… ты… — он склонился, прошептал на самое ухо: — Разочаровалась во мне?

Так было бы лучше, проще, но, увы, представляя его лежащим на дороге, скребущим землю, отчаявшимся, безумным, обессиленным, неспособным в седло лежащего рядом коня залезть, я честно могла ответить только:

— Я за тебя испугалась.

На нас рухнуло мгновение тяжелого молчания. Саги отрывисто рассмеялся:

— Тогда мы квиты, Сандри: из-за тебя я боюсь постоянно.

— Квиты, — я стукнулась лбом о его крепкую грудь.

От сердца отлегло, и я тоже засмеялась, смех приятно щекотал грудь, но за ним пряталась тревога.

Я не могла забыть внезапно умерших старых волшебниц.

Здесь опасно, но я привязана к Холенхайму, и мои самые крепкие путы обнимали меня, целовали в висок и шептали: «Я тебя люблю».

Будь Саги человеком, можно было бы сбежать вместе или позже к нему вернуться, но он гомункул, и следующий штатный специалист вправе стереть ему память, убить за непокорность…

— И я люблю тебя, Саги.

Я попала.

Очень медленно Саги опустил на стол две сложенные вместе небесно-голубые тарелки. Увенчанные черными ногтями пальцы дрогнули.

— Ты права, на совпадение не похоже, — Саги неловко взял верхнюю и, волоча черные рукава по столешнице, переставил ко мне. — Надо проверить других магов.

— После обеда съезжу в дом призрения, а потом в выселок к Глису, — внутренности сжались: надеюсь, его жена не попытается добить меня за домогательства. — Или письмо ему напишу.

— Попроси еще помощников, — Саги протопал к стеллажу, зазвякал столовыми приборами.

— У кого?

Чуть подняв голову, Саги обронил:

— У бургомистра.

— Пф, — я покачала головой. — Надеюсь, ты шутишь.

— Нет, не шучу, — Саги шагнул назад, вилки с ножами звонко посыпались на пол.

Вздрогнув, я приподнялась:

— Ты в порядке?

— Да, — кивнул Саги и вцепился в полку. Вздохнув, снова развернулся к стеллажу. — Лично разъезжая по делам, ты, конечно, можешь найти то, что другие не заметят. Ту же надпись «Она идет», но… Ты ведь понимаешь, как повезло, что ты приехала после смерти старушек? И даже это не гарантирует, что по показаниям вдруг не окажется, что ты приехала во время их смерти или до нее.

Внутри мерзко похолодело, ноги ослабли, и я опустилась на лавку.

— Да… — закрыла лицо руками. — Не знаю, что делать. Где искать? Кого?

Зашуршала одежда, шаги Саги звучали непривычно громко. Он остановился у стола, звякнул столовыми приборами. Я потерла лоб:

— Полина ехала в сторону выселка Жаме, когда там всех убили, но… И я была там. И «У пруда», и у старушек-волшебниц, но к их смертям непричастна. И мое слово против слова Полины сработает только в случае, если Дайон решит от нее избавиться.

— Не решит: налицо преступления магического характера, ее приданое в ее собственности, оно будет конфисковано советом магов, и Дайон останется без средств.

— Он может жениться еще раз, — я круговыми движениями терла виски, кожа нагревалась, и от этого тепла в голове было странное ощущение.

Саги вновь отошел к стеллажам:

— Здесь больше нет таких богатых невест.

— Он может жениться не здесь.

— Он не уедет.

Тепло распространялось, я терла более широкими кругами:

— Почему?

Деревяшка глухо стукнулась об пол, Саги наклонился за оброненной хлебной доской:

— Прижился.

Из-за резкого контраста черного балахона с белыми волосами и бледной кожей голова Саги казалось отрезанной от туловища.

— Прижился? — я опустила руки на столешницу.

— Да, — глухо отозвался Саги и встал медленно.

— Ты в порядке?

Натертая на висках кожа почти горела.

— Да, — опустив руку с доской, Саги свободной сжал переносицу.

— Даже если тебе будет плохо, ты будешь отвечать, что все в порядке?

— Да, — Саги качнулся вперед и прижался лбом к полке, прошептал: — Да.

И дышал тяжело, зажмурился. Я сосредоточилась и увидела: магия опутывала его руки и ноги, стягивала шею и лоб. Было в этом что-то отвратительное, злое, будто Саги наказывали.

Из-за меня. Я встала:

— Давай помогу.

— Не надо.

Желудок протяжно заурчал и, кажется, решил приклеиться к позвоночнику. Я накрыла живот ладонью. Саги поморщился:

— Сейчас сделаю, — оттолкнулся от полки.

— Мне не сложно…

Он обернулся: хмурый, бледный, с почерневшими глазами и мелкими каплями испарины на лбу:

— Я хочу хоть что-то для тебя делать.

— Сделай одолжение: скорее восстанавливайся, чтобы я за тебя не переживала.

Его тонкие, плотно сомкнутые губы дрогнули, взгляд потеплел. Голос звучал едва слышно:

— Спасибо.

Наступившее молчание получилось неловким, вязко-кислым.

— Ты… — я рассеянно дернула рукой. — Ты как действительно себя чувствуешь? Что-нибудь болит?

— Не знаю, это… — шумно вдохнув, Саги покачал головой. — Это не больно, но жуткое чувство, что тело мне не принадлежит, — он посмотрел на свободную руку, медленно сжал и разжал. — Ощущение, что я ускользаю куда-то, это так… словно несешься в мощном водном потоке, и он смывает все, даже душу.

Странное поэтичное разъяснение для гомункула, особенно для живущего в городе, где вода только в колодцах.

— Ты присядь, — я указала на лавку. — Сейчас помогу.

Хмурясь и поджимая губы, Саги уселся и покорно сложил руки на коленях. Оставалось вытащить гревшуюся на углях сковороду со вчерашним запеченным мясом и разложить по тарелкам. И хлеб нарезать. Желудок снова заурчал, и я поторопилась.

Печь была едва теплой, за массивной затворкой слабо розовели угли. Ткнула пальцем в беловатый от жира кусок — холодный. Желудок заурчал совсем звонко.

— Холодное, — я обернулась. — Магией можешь помочь?

— Вряд ли, — понурился Саги. — Не дружу с огнем.

— Жаль. Но все же хорошо, что ты не огневик: я к ним как-то предвзято теперь… — я снова оглядела мясо: если бы не белый налет жира…

Сжавшись в комок, желудок пополз по позвоночнику к горлу. А, ладно, я схватила теплую чугунную сковороду и потащила наружу, дно хрипло шаркало о камень. Пахло изумительно, пряно, и дымный аромат хорошо дополнял мясной дух.

— Нож, — я протянула руку назад. — И вилку.

Саги вложил их в ладонь. Стиснув холодные рукояти, я воткнула вилку в мясо и, захлебываясь слюной, занесла нож.

По дому разнесся стук. Сердце рухнуло в пятки, по пути сбив желудок с позвоночника.

— В ворота стучат, — Саги внимательно на меня смотрел.

Стук не прекращался.

— Ты открой, а я пока бутерброд сделаю: чует сердце, по мою душу пришли с чем-то срочным.

С этим бутербродом я встретила ворона-Вангри и от известия о срочном вызове в ратушу подавилась…

Когда Вангри свернул в бесконечные сумрачные коридоры к залу суда, я обмерла и развернулась: никого.

— Что случилось? — голос против воли подрагивал.

Не оборачиваясь, шедший впереди Вангри отозвался:

— Ничего серьезного, вам просто нужно дать показания.

— По какому поводу?

— Скоро сами узнаете, — как-то гаденько уверил Вангри.

Или мне показалось? Он семенил тощими ножками, и подбойки раздражающе щелкали по каменному полу.

Сзади никого не было, но ощущение, что сейчас удавку на шею накинут, одуряло, и бутерброд камнем валялся в дрожащем желудке.

«Спокойно, — внутренности стискивало в ледяных когтях. — Если бы меня хотели арестовать, тут было бы много стражников».

Ноги тянулись бежать прочь.

«Все нормально», — я зябко повела плечами: даже печенка уверяла, что ненормально, и мочевой пузырь тоже просился уйти скорее.

Вангри легко и беззаботно прискакивал впереди. Конечно, он просто шел, но его птичья странная походка напоминала прискакивания-пританцовывания, от чего казалось, у Вангри прекрасное расположение духа.

Поворот за поворотом, коридор за коридором мы достигли массивных дверей в судебный зал. Незнакомые коренастые стражники сурово смотрели перед собой.

Сердце перевернулось в груди и потеснило желудок. Вангри распахнул дверь:

— Прошу.

Судьи в прежнем составе расположились за столом. Дайон любезно улыбнулся.

«Просто дать показания», — я прошагала к стулу, села.

Сзади лязгнула дверь, я вздрогнула, но не обернулась: продолжала смотреть в темные холодные глаза Дайона. От стола судей веяло магией. Мышеволосый перевел взгляд в сторону:

— Повторите то, что вы сказали.

Я обернулась: на стуле у стены сидел бледный Валентайн, забинтованную руку поддерживала синяя косынка. Сердце сжалось: неужели Дайон просчитался, и Валентайн выдаст Саги? Потребует мести? Цепенея, я надеялась взглядом передать мольбу: «Молчите, молчите о Саги».

Лоб Валентайна покрылся испариной, серебрящиеся глаза замерцали.

— Я… — Валентайн слабым движением коснулся лба. — Я…

— Я ему отказала, — подскочила я. — Чтобы он ни сказал — это месть за отказ. Он просто мстит.

Валентайн уставился на меня, заскрежетал зубами. Пот теперь катился градом, вздулись вены на висках и шее, губы растягивались в оскале. А я взглядом все молила: «Молчите, молчи. Что угодно, только не говори о Саги, я согласна на все…»

— Она… — трясущимися губами прошлепал Валентайн, дернул головой. — Я не увозил ее из выселка Жаме: она взяла меня под контроль и заставила провезти в своей одежде другую девушку. И я уговорил Ксавье сказать, что мы обедали вместе.

У меня глаза полезли на лоб. Но… но… сердце упало: стражники тогда не видели моего лица, ведь я, прижавшись к спине Валентайна, прятала его от дождя, а трактирщик в «Графском подворье», возможно, связан с Эйларами и скажет, что велит Валентайн. Другие посетители? Я их не знаю и не смогу отыскать, а они не знают, что мне нужны их показания.

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — проскрипел старичок в пенсне. — Госпожа Тар?

— Я… это ложь: он мстит за отказ, — махнула я на Валентайна, глянула на скептические лица судей. Меня обдало жаром воспоминания, как эти судьи делили меня, уверенные, что я никому не откажу. — Правда мстит за отказ, — я с надеждой посмотрела на Валентайна, навернулись слезы. — Валентайн, не будьте такой скотиной, вы же лжете, — голос задрожал, — лжете.

Рыча, Валентайн склонял голову, стискивал здоровую руку в кулак:

— Я… я… под… контролем… это… все… меня заста…

Вскрикнув, Валентайн повалился на пол, из носа потекла кровь, закапала на каменную плиту.

Тишина.

Даже сердце, казалось, перестало биться. Руки дрожали: «Что? Что это?»

— Думаю, все более чем ясно, — прогремел Дайон. — Госпожа Тар околдовала господина Валентайна, но он успел дать показания. Можно считать, очная ставка состоялась. Арестуйте госпожу Тар.

Этого не может быть, просто не может быть.

Что-то зазвенело по полу. Я оглянулась: к моим ногам бросили сферу погашения магии. Из открывшейся позади судей двери выбегали стражники. Несколько рук поспешно коснулись меня, щелкнули кандалы.

На моих запястьях белели тонкие полоски антимагина с чеканным Холенхаймским гербом. Не может быть. Взглянула на Дайона: тихо переговариваясь со старичком в пенсне, он тянулся пером к какому-то листу. Красный камень перстня тускло блеснул при росчерке.

— Идемте, — меня деликатно подтолкнули в спину.

— Куда? — я повернулась к Валентайну, но не увидела его за окружившими меня стражниками.

Ответ прозвучал насмешливо:

— Знамо дело — в тюрьму.

Не может быть.

Просто не может быть.

Нет, может, ожидаемо, но… только не это.