Глава 20. О воскрешении мертвой

…Алвери теперь хранительница стихии ведьм и целителей, ей даже для развлечения не подобает заниматься созданием гомункулов.

И еще: так как звание формальное, и Алвери может лишиться его в любой момент, я требую, чтобы ее не допускали к секретным документам, особенно по основам магии. Огонь и воздух мы закрыли, ограничь ее допуск к архивам земли. И попроси этого идиота не увлекаться ее просвещением в водной магии.

Понимаю, это выглядит обычным разногласием между мной и Каграсом, но, клянусь, это не попытка досадить ему через его женщину. Просто она сумасшедшая. Не надо рисковать из-за того, что у Каграса мозги между ног.

Из письма Хазидара к Афаэле.

Время застыло. Я изучила каждый блок камня, до которого смогла дотянуться, разбила столик о решетчатую дверь. Сорвала голос. Дайон вонял у кровати, перевернутой на торец, и мышцы живота отдавались болью после неистового напряжения. Я сидела на одеяле, привалившись спиной к стене.

Который час?

Прошла ночь?

Обнаружили мой «побег»?

Верните меня в ту камеру — я буду счастлива.

Саги… Куда его увели? Зачем? Он связан с Алвери?

Его могли вызвать сотворить пару зверств, которые припишут мне.

Навернулись слезы. Всхлипнув, я позволила им течь, капать на антимагические кандалы, на красные истертые до крови запястья, — как соль жгла.

Мне не выбраться.

Все.

У Дайона были сообщники? Что они со мной сделают? То же, что планировал Дайон? Чего похуже?

И угораздило же так вляпаться.

Поздно сожалеть.

Ничего не хочу. Просто закрыть глаза, и чтобы все кончилось. Надоели. Даже ненависти нет: добейте милосердно.

— Госпожа Сандри, — раздался мелодичный женский голос.

Вздрогнув, я обернулась к двери: по ту сторону застыла светловолосая хорошенькая женщина в голубом платье с белым воротничком и фартуке в рюшках. Горничная? Она беспокойно изучала меня светлыми крупными глазами. В пальчиках блеснул ключ, исчез за замком.

Щелк — и дверь стала отворяться.

— Госпожа Сандри, — миниатюрная женщина робко улыбнулась. — Вы меня не узнаете?

Щеки холодели, я поползла от нее. Личико женщины вытянулось, она поспешно замахала руками:

— Не бойтесь, госпожа, я не причиню вреда, наоборот, пришла помочь. Ваш отец, господин Фабрис, создал меня…

Я пятилась, волосы вставали дыбом. Женщина продолжала:

— Помните, мы с хозяином приходили, и он ударил меня за то, что я вам подмигнула?

На ее лице, действительно похожем на лицо того гомункула, не было печатей.

— Папа ее уничтожил, — глухо отозвалась я, заползая в угол. — И печати нельзя свести.

— Уничтожил непробужденного гомункула с моей внешностью, — улыбнулась женщина. — Ваш отец был гением, он как-то скрыл печати. И был настолько добр, что подарил мне документы. И очень извинялся за то, что создал такой… чувствующей.

Я вдавилась в холодную стену:

— Пришла отомстить?

— Нет, что вы, — глаза ее весело блеснули. — Я счастлива. У меня семья и любимая работа, — она покосилась на труп. — Правда, хозяина вы убили, но, думаю, без дела я не останусь.

— Ему служишь?

— Я горничная в его доме, — кивнула женщина. — Приехала сюда, здесь ведь спокойно, магов мало. Господин Ивес меня узнал и взял к себе: он не мог не помочь гомункулу.

От пола, стен, мокрого подола короткой сорочки тянулся холод, мышцы сводило судорогами. Я сглотнула. Гомункул без татуировок… как папа их свел?

— Позвольте помочь, — женщина протянула руку. — Не знаю, чем вы помешали господину Ивесу, но мне память о добром создателе важнее работодателя. Три дня назад я увидела ваше имя в недописанном письме: господин Ивес обещал при необходимости вас убить. Я отправила пасынка — вы его видели: светленький, болезненный мальчик — передать записку с предупреждением, но он не смог пробиться из-за стражников и вашего гомункула.

Звучало… ну… правдоподобно. Тугой комок внутренностей стал расслабляться. Женщина подошла и, сняв кандалы, — остались только антимагические браслеты, — помогла встать.

— Я безмерно благодарна создателю, — говорила она, стаскивая с меня перепачканную сорочку, обтирая чистым краем шершавые от мурашек живот и ноги. — Я… о такой жизни я и мечтать не могла: у меня муж, дети. Не родные, правда: мы, гомункулы, стерильны, даже самые совершенные. Он вдовец, и у него семеро деток, младшие меня называют мамой, — она счастливо всхлипнула и подвела меня к поваленному стулу, принялась одевать. — Это такая удача. Даже не знаю, как… создатель был очень добрым. Когда ввел меня в лабораторию, где должен был убить и растворить в чане с другими — я такой ужас испытала, словами не передать. Думала, сердце остановится раньше, чем он убивать начнет. А он… он… — на миг она замерла, перестав натягивать на меня штаны. — Он показал тело с лицом как у меня и сказал: «Не бойся, искать тебя не будут, я все устрою», напоил зельем, я уснула. Проснулась — печатей нет. Создатель всучил мне сумку и вытолкал в темный коридор. А оттуда слуга вывел черным ходом, посадил в закрытую карету, и меня вывезли на окраину. В сумке были деньги, документы и инструкция, как жить в мире. Я ведь не знала, как быть человеком. И, дура такая, создателю даже спасибо не сообразила сказать, — женщина натянула мне на голову блузу. — Хоть через вас отблагодарю.

Ткань соскользнула по телу, и мы с женщиной оказались лицом к лицу. Блестящие от слез глаза лучились счастьем, она вся светилась от любви, от… не знаю, не помню, чтобы видела настолько счастливого человека, не то что гомункула.

Женщина помогла просунуть руки в рукава, натянуть чулки и сапоги. Оправила одежду и улыбнулась:

— Думаю, сонное зелье еще действует на стражу, вы можете вернуться в камеру, — она вскинула руку. — Но если хотите сбежать, я выведу вас в поместье и отдам свои сбережения.

Отличное предложение. Только… Если людей убивал и похищал Дайон, все должно прекратиться. А если он делал это не один, то обезглавленная банда уязвима. Алвери эта… что ей здесь нужно?

И Валентайн может изменить показания, тогда меня отпустят. Жюста, наверное, тоже Дайон заколдовал, может, мальчик расскажет о той ночи правду?

И Саги…

Я схватила женщину за плечи:

— Ты не знаешь, не у Дай… не у Ивеса, случайно, управляющая печать моего гомункула?

Ее щеки порозовели:

— Господин Ивес был категорически против печатей, считал их издевательством и оскорблением, он не стал бы управлять гомункулом, даже самым примитивным.

— Яясноо, — я кивнула, и комната покачнулась.

Синяки и мышцы болели, подкашивались ноги.

Неужели Саги увел кто-то третий? Сама Алвери? Нет, владей она печатью, убила бы с его помощью: достаточно было подсыпать яда.

А если печать Саги кто-то украл?

Голова пошла кругом, я вцепилась в плечо внезапной спасительницы:

— Выведи меня отсюда, сейчас решу… куда и что.

Кивнув, она развернулась к двери и обняла меня за талию:

— Не знаю, чем вы помешали господину Ивесу, — женщина почти волокла меня. — Но вам повезло: он трепетно относится к переписке, и письмо с вашим именем я увидела лишь потому, что нагрянул господин Мосс с какими-то претензиями.

Повезло мне. Как мне повезло. Мы миновали проем. Оказывается, я была в самой дальней камере. В длинный коридор решетчатые двери выходили со смещением, чтобы заключенные не видели друг друга. Опираясь на подставленное плечо, я потянулась к видневшейся впереди лестнице. Колени дрожали.

— Где мы? — я поглядела в левую камеру: пусто.

— Это катакомбы под Холенхаймом.

— Ну ничего себе.

Правая камера пустовала. Женщина объяснила:

— Лестница ведет в ратушу, но есть ход за стены города и до самого поместья.

— Угу, — рассеянно кивнула я и заглянула в левую камеру.

Обмерла.

На кровати, прикованный кандалами к стене, лежал огромный мужчина с бурой повязкой на желтых волосах. Капельки пота, густо усыпавшие мертвенно-бледное лицо, впалые щеки в рыжеватой щетине, синева под закрытыми глазами, заострившийся нос не дали сразу осознать — это Ксавье де Эйлар. И не бурая повязка на его голове — запекшаяся кровь.

— Что он здесь делает? — прошептала я. — К-как?

Моргнула несколько раз, но видение не исчезло. Губы Ксавье дрогнули, он, не открывая глаз, что-то пробормотал, качнул головой. Звякнули кандалы, впиваясь в ободранные до мяса запястья.

— Господин Ивес застал его у госпожи Полины.

Я вытаращила на женщину глаза. Она небрежно отмахнулась:

— Они давно любовники. Время от времени господин Ксавье пробирался в комнаты госпожи, та сказывалась больной, и они проводили несколько дней вместе. Господин Ивес сам верностью не отличался, поэтому я молчала, но на днях он их застал и… вы видите результат.

— Ключ от этой камеры есть? — глухо спросила я.

— Хотите освободить?

Оскорбления — недостаточный повод оставлять кого-то умирать от жажды, голода и ран.

— Да, — я кивнула.

— Хорошо, — легко согласилась женщина и приставила меня к стенке.

Хорошо, что приставила: ноги по-прежнему щекотала слабость, и в голове шумело.

Ключ от моей камеры подошел и к этой.

— Осторожнее, — я перевела дыхание. — Он оборотень, мало ли что…

Отворив дверь, женщина прошагала к постели, смело расстегнула кандалы и склонилась над Ксавье.

— Господин, господин, очнитесь, — она тормошила его за плечо. Звонко надавала пощечин. — Господин Ксавье, просыпайтесь.

Снова хлопки пощечин. Женщина обернулась:

— Ему совсем плохо.

Это я поняла. М-да, спасать такую гору мышц будет тяжело. Но попробуем. Оттолкнувшись от стены, я вошла в камеру — сердце екнуло — и заковыляла к койке.

Руки Ксавье безвольно лежали вверху, запястья — сплошная рана. Между бортами окровавленной рубашки темнели порезы.

— Возможно, ядовитый клинок, — пояснила женщина. — У господина Ивеса было отравленное оружие.

Час от часу не легче. Я вздохнула:

— Давай на простыне отволочем к лестнице, а там как-нибудь… придумаем чего-нибудь.

— По-лина, — ломко позвал Ксавье. — Поли-на.

Его темные ресницы дрогнули, губы скривились в болезненной улыбке. Я продолжила:

— Может, упав с кровати, он очнется?

— Надеюсь.

Мы переглянулись. В ее светлых глазах читалось предложение просто уйти. Увы, я не могла.

— Полина, — простонал Ксавье.

Не походил он на того, кто в бреду станет шептать имя возлюбленной… Может, взывает к ней в страстном желании порвать за полученные раны?

Женщина высвободила простыню в изголовье и первая потянула за край. Я ухватилась за простыню у ног:

— На счет три. Раз. Два. Три.

Мы дернули, поднатужились, и вместе с простыней Ксавье обрушился на пол. Застонал. Затрясся. Изогнулся — и обмяк. Мы взялись за простыню у головы и поволокли. По гладкому полу шло неплохо, но синяки стонали и зудели, ожоги палили, дыхание сбилось. Зато женщина перла, как грузовая лошадь, и, наверное, справилась бы сама.

По пути, кряхтя и обливаясь потом, я заглядывала в камеры, но в узилище на тридцать мест мы с Ксавье сидели вдвоем.

— Полина, — Ксавье заметался на простыне. — Полина, нет, нет…

Нет: не убивай меня? не оставляй меня? не устраивай нашествие зомби?

— А они точно для любовных утех запирались? — пропыхтела я.

— Не знаю, — усмехнулась женщина и поднялась на первую ступень. — Я не подглядывала. Но судя по состоянию простыней, ковров и ванной, время они проводили бурно.

— Полина, — прошептал Ксавье.

— Странно, — заключила я.

Этот Холенхайм одна большая странность.

Как можно додуматься втайне от мужа приглашать любовника у себя пожить? А Дайон… как не заметил, что у него поселился такой лосяра… волчара. А слуги? Неужели все молчали? Я скользнула взглядом на широченные плечи, рельефно выступавшие на груди мышцы… понятно, почему слуги не смели даже намеком его выдать.

— Ничего странного, наверное, — женщина оправила светлые пряди. — Господин Ивес и госпожа не слишком близки. Удивительно даже, что он ее так приревновал.

— А что с Полиной?

— Сбежала. Наверное, к отцу. Господин Ивес не искал ее, так что не знаю.

Да… будь он проклят, этот Холенхайм. Все здесь озверели, сдурели и… зомби бегают, люди — даже аристократы, — пропадают, а нахальный, самоуверенный, циничный оборотень почти проскулил:

— Полина…

Наконец я взглянула вверх: спиральная лестница исчезала во мраке. Прикинула вес Ксавье — спина, пресс и здравый смысл взвыли.

— Может, — с надеждой обратилась я к женщине, дувшей на покрасневшую ладонь, — запрем камеру на случай, если Ивес обратится, а там, наверху, откроем дверь, чтобы волчара сам выполз?

— Ну конечно, — шлепнув себя по лбу, женщина подхватила юбки и умчалась к камере.

Ксавье тяжело, хрипло дышал, мотнул головой. Под треснувшей коркой на желтых волосах выступила свежая кровь. Бегом вернувшись, женщина махнула моей свернутой сорочкой — хоть тут не оставила улик, — и склонилась к Ксавье, потрогала его лоб, вгляделась в лицо:

— Кажется, он совсем плох.

Особенно протестовала спина, но я обреченно схватилась за простыню:

— Ну хорошо.

Жалела я об этом согласии весь путь наверх: спина болела, пресс болел, сыпался градом пот.

Почему с Ксавье развлекалась Полина, а тащу его, надрывая пупок, я?.. Правильно, потому что я штатная ведьма, и как всякий штатный специалист до смертного часа обязана разгребать проблемы, а в данном случае — проблемищу неподъемную.

— Жаль, ты пасынка не позвала, — просипела я и утерла пот.

У стоявшей в полунаклоне женщины алели щеки, глаза сияли, на висках блестели капельки пота и мокрые корни волос.

— Если бы господин Ивес вас обижал и не отпустил, мне бы пришлось его убить. Не хотела, чтобы дети это видели.

Как у некоторых все просто. Я кивнула. Мы ухватились за простыню. Позвоночник скрипел, Ксавье сползал с простыни, куль сорочки то и дело с него сваливался, а мои волосы растрепались и лезли в лицо. Лестница была бесконечной. Крутой. Жаркой. Пыточной. Кровь засочилась из уголка губ Ксавье.

«Только бы не умер», — я встала на следующую ступень и потянула.

И снова. И опять. Ступень за ступенью… На ровной площадке показалась дверь. Я улыбнулась. Женщина покачала головой:

— Ход за город, я по нему пришла. А в ратушу надо выше.

Я прикинула расстояние от ратуши до городских стен по прямой… но и там до поверхности надо подниматься на такую же высоту. В ратушу — однозначно. Потом сбегу по этому ходу — и поминай как звали, а с Саги…

Сердце мерзко сжалось.

Саги…

Тряхнув растрепанными, влажными от пота волосами, я переглянулась с женщиной, и мы потащили Ксавье дальше. Последние несколько метров напоминали галлюцинацию в бреду: все темнело, сердце сходило с ума, голова не соображала.

И так странно было вывалиться в прохладный сумрак коридора.

— Все, — я легла на пол и раскинула руки.

Каменные плиты ласково охлаждали спину, затылок, ноющие икры. Сдвинув в сторону ноги Ксавье, женщина закрыла тайный ход панелью с рельефом. Мое сиплое дыхание успокаивалось, зрение прояснялось: мы были у лестницы на башню-тюрьму, в редкие окна левого коридора сочился свет.

Каменное изображение хранителей стихий прикрывало тайный ход в правой стене: пять символически-человеческих фигурок с разноцветными кругами на лбах и сияющими глазами поднимали руки к угловатой карте страны под короной.

— По-ли-на…

Ксавье затрясло, сбрасывая мою сорочку с груди, он покатился из стороны в сторону, заскулил и прибился к панели с рельефом, царапнул ее удлинившимися ногтями.

— Надо… — женщина осеклась, прислушивалась, глядя в коридор.

Я запрокинула голову: вдалеке по стенам метался свет — приближался.

— Бежать, — выдохнула я, поднимаясь и скрипя зубами.

Синяки и спина взрывались болью.

— Давай же, — сцапав мою сорочку, женщина подхватила меня под локоть и потащила к башне.

— Но…

Сердце упало: Ксавье загородил тайный ход, неизвестные приближались быстро, если провозимся с дверью — попадемся, а в башне… Мы метнулись на лестницу, я лихорадочно искала отходные пути, но… но… Выше была площадка со шкафом, столом, койкой охранника — и камеры.

В шкаф влезет только одна из нас. Я должна уступить место своей спасительнице.

Внизу раздались удивленные возгласы.

— Быстрее, — шепнула женщина.

Мы влетели в круглую комнату: охранник спал, уронив голову на скрещенные на столе руки. Задыхаясь, я впихнула женщину в шкаф, заглянула под койку: там стоял сундук, не спрячешься. Бросилась по лестнице у стены на второй этаж. Моя камера — первая из пяти — была открыта. Я влетела в нее, затворила дверь и…

Крики усиливались, а из меня будто жилы вынули, внутри стало пусто, странно. Прикосновения Дайона вспыхнули в памяти, отозвались тянущими ощущениями на коже, губы жгло, как наяву ощутились конвульсии агонизирующего тела… Желудок сжался, и меня замутило.

Помыться бы сейчас. Я рассеянно оглядела комнату.

На столе, за оплавившимися свечами, стоял кувшин.

Доковыляв до цели, я схватила металлическую ручку, с усилием вздернула пузатый кувшин над головой и перевернула. Холодная вода хлынула на волосы, плечи, грудь, шумно плеснулась на пол.

Внизу кричали.