Глава 21. В которой испытывается вера

Теперь ты равна богу, что еще ты от меня хочешь? Мою жизнь? Душу?

Из письма Каграса к Алвери.

— Если вы не заперли дверь — это ваша вина, не моя, я к двери не подходила и не знала, что она открыта, — зло повторила я и плотнее укуталась одеялом.

Тело ломило, трясло, и только сильным напряжением получалось унять клацанье зубов. Мокрая блуза липла к плечам и груди, холодила. На двоих стражников, стоявших в блеклом утреннем свете напротив кровати, я не смотрела — только на складки одеяла на своих подтянутых коленях.

— Но внизу… — неуверенно повторил левый, с мощными ляжками. — Не я же господина Эйлара избил, а больше некому.

— Да-да, — поддакнул тощенький правый. — Больше никто у нас оборотней до полусмерти не избивал.

Под одеялом я натянула антимагические браслеты повыше к локтю — дальше от садненных кандалами запястий — и, осторожно оттянув ткань, показала светлые металлические полоски:

— И как я, по-вашему, справилась с огромным оборотнем без магии?

— А мы почем знаем, — глухо отозвался левый. — Наше дело — допросить.

Допрашивайте, надеюсь, моя спасительница пользуется случаем убраться из шкафа.

— Ничего личного, — заверил тощий и сел рядом, медленно отвел от моей скулы прядь, шершаво провел ногтем от уха до воротника блузы. Голос понизился, чувственно дрожал: — Почему ты мокрая?

Мурашки поползли, снова скручивало внутренности.

— Поперхнулась, когда из кувшина пила, облилась, — мрачно объяснила я. — Но меня больше интересует, почему ты такой наглый? Или думаешь, меня вечно будут в антимагине держать? На место Валентайна хочешь?

Тощий отрывисто засмеялся, снова отвел от лица прядь:

— Мы ж не звери эти мерзкие, мы люди, как и ты. Глядишь, так понравится, что еще попросишь.

Я медленно повернулась к нему:

— Еще тронешь — и у тебя больше никогда не встанет.

Его и без того узкое лицо еще больше вытянулось, улыбка исказила тонкие, смятые шрамом губы.

— Для этого не нужно обладать магией, — я вздернула подбородок. — Достаточно амулета, и он на мне. Пока будешь его искать — подцепишь проклятие, а здесь его снять могу только я.

Тощий моргнул и со вздохом поднялся:

— А о двери открытой мы господину бургомистру доложим, если сговорчивее не станешь.

— Докладывайте, — я пожала плечами. — Это ваша оплошность, не моя…

Их взгляды обжигали кожу. Наконец тощий хмыкнул, и оба потопали из камеры. Повалившись на постель, я закрыла голову одеялом. В сумраке и духоте было как-то… не спокойнее, но лучше. В синяках пульсировала боль.

Саги все не было.

Он затворил дверь и, подойдя к постели, остановился.

Всего семь шагов — а я узнала по ним.

Бесконечно долгие часы — минуты? — я неподвижно лежала в желтоватом, сочившемся сквозь одеяло свете и дышала в узкую щелку.

И вот Саги вернулся, а у меня холодно, страшно сжалось сердце.

— Сандри… — голос надломился, бесконечно долго Саги стоял рядом, и из звуков был только слабый, тревожный шум улицы. — Сандри, прости, я не мог сопротивляться. Меня… меня никогда не заклинали так сильно, я был уверен, что справлюсь с приказом.

— Кто твой хозяин? — почти шепотом спросила я.

Помедлив, Саги сипло ответил:

— Это запрещено разглашать.

С глубоким вдохом воздух наполнил мои легкие и, шурша, их покинул, а казалось, я не вдыхала вовсе — задыхаюсь, умираю, замерзаю. Может, Дайон сломал мне ребро?

Тюфяк заскрипел под Саги. Я представила красивые, с черными ногтями руки, облокоченные на колени, соединенные ладони… или Саги безвольно их свесил?

— Прости, — повторил Саги. — Я не имел права обнадеживать тебя, не имея свободы действий.

Как верно сказал. Но как несвоевременно.

— Надеюсь, тебе не запретили помогать мне бежать из тюрьмы.

Я усмехнулась, ребра отозвались болью, во рту стало горько-солено. Слеза щекотно выкатилась к переносице и сорвалась на подушку.

— Нет, не запрещали, — тихо уверил Саги.

— Уже что-то.

Какой еще приказ ему дадут? Что он делал ночью?

— Что… — Саги шумно втянул воздух и сбивчиво уточнил: — Что произошло?

Доверять ему нельзя, но… слова хлынули неудержимым потоком:

— Дайон де Гра оказался гомункулом. Его создала знакомая моего отца и купила ему документы.

Молчи. Заткнись. Ему нельзя верить.

Но слова рвались наружу, словно я была под заклятием:

— Чем-то я этой женщине мешаю, она приказала меня убрать. Дайон предпочел не убивать, а сделать игрушкой для любовных утех. Усыпил меня и стражу, унес меня в подземелье и приковал. Я притворилась, что даже рада этому, накинула ему на шею цепь и задушила. Освободила меня его горничная, она папин гомункул, он ей с документами помог. Мы нашли раненого Ксавье. Вытащили. Я вернулась в камеру. Все.

Снова были слышны только цокот копыт и далекие голоса прохожих. Дышать становилось труднее, и когда я расширила щель между одеялом и койкой, легче не стало.

— Ясно, — обронил Саги и сделал семь таких родных шагов к двери.

Постучал.

Дверь отворили.

Она закрылась.

Я снова осталась одна.

Дышать было нечем.

Голоса на улице то усиливались, то стихали, скрипели телеги, цокали копыта.

Меня должно было интересовать, заметили ли пропажу Дайона, подозревают ли меня, очнулся ли Валентайн, жив ли Ксавье, насколько плачевно мое положение, а я думала о Саги.

Почему он ушел?

Снова хозяйский вызов?

Или ему претит общаться с женщиной, убившей гомункула — ведь я убила его… так сказать, сородича. Такого же чувствующего гомункула.

Или Саги вспомнил, что не принес еды?

Почему меня не допрашивали?

Почему люди не замечали странности Саги?

Почему сейчас разрешили им пользоваться? Даже примитивный гомункул может устроить побег или избавиться от улик, свидетелей. С чего такая небрежность? Не похоже, что Дайон собирался дать мне сбежать, а гарантировать, что я не попытаюсь, он не мог. Не мог знать наверняка, что Саги не принесет питья, и я воспользуюсь выданной стражниками усыпляющей водой. Дураком Дайон не был, иначе его бы раскрыли, и получается… может, я преувеличиваю, но, если считать Дайона разумным, выходит… он знал, что Саги побега мне не устроит.

Откуда такая уверенность? Холодок побежал по спине. Неужели Дайон настоящий хозяин? Но тогда проще было заставить Саги меня привести, а не самому доставкой заниматься. Если, конечно, данное Саги поручение не было еще более неприятным.

Или Дайон знал настоящего хозяина и подстроил уход Саги?

Холод пробирал до костей. Я свернулась калачиком.

Саги…

Кому он подчиняется?

Что Алвери творит в Холенхайме?

На что я плохо влияю?

На что я, ведьма почти без магии, могу влиять?

Что во мне такого особенного?

Или в моих действиях?

Что?

Можно подумать, проблема в наличии у меня магии, — убрали же старушек-волшебниц, — но нет доказательств, что смерть Гауэйна была преднамеренным убийством…

«А Саги, возможно, единственный знал, что куратор отправился меня встречать», — огнем и дрожью прокатилась мысль, и ужас на миг пригасил боль в ушибах.

…зато убийство нового специалиста выглядит чистой случайностью: он просто оказался рядом со свидетелем расправы «У пруда». И других магов вроде не трогали, так что само наличие магии, кажется, не проблема. Если только не мешает именно женская магия.

Но впервые пробиравшее до костей «Она идет» я узнала от Гауэйна. И умер он возле бочки с маслом, которым удобно сжигать гуля. И только по словам Саги той ночью Гауэйн был на дороге из-за меня, а почему на самом деле? Что из сказанного Саги ложь?

Чем-чем-чем я мешаю?

Дверь отворилась и закрылась. Снова его шаги — девять. Шуршание одежды.

Саги стоял рядом, почти у лица.

Что он задумал? Дайон меня не убрал, теперь это добьет?.. Сердце сжалось, снова меня колотило, даже боль в ушибах стихла.

— Возьми, — глухо велел Саги. — Теперь это твое.

Сказанное дошло не сразу. Похоже, убивать меня пока не собирались. Внутри стало свободнее, я приподняла одеяло.

На протянутой ладони серебрилась монета с высоким рельефным рисунком. Монета излучала магию.

«Что за?..» — меня обдало жаром, дыхание перехватило.

Управляющая печать.

Дрожащей рукой я стянула одеяло: весь в черном, сняв маску, Саги стоял в полунаклоне и смотрел в пол:

— Бери.

Уловка?

Сощурившись, я вгляделась в «монету» волшебным зрением: магию сложили так плотно, что структуры не разобрать. Лишь тип — водная — определялся по голубому цвету тянувшихся к Саги потоков: он походил на марионетку со спутанными нитями, они пересекали друг друга, проникали в тело, узор татуировок, лоб, будто в Саги прорастало паразитическое растение.

К горлу подступила тошнота, я моргнула и снова посмотрела на все нормально.

Глаз Саги не поднимал. Я сипло уточнила:

— Ты хочешь, чтобы я… тобой управляла?

Его губы презрительно дрогнули, но в следующий миг лицо стало холодной, ничего не выражавшей маской:

— Я бы предпочел, чтобы ты просто не позволяла другим мной управлять.

Я смотрела на серебряный кругляш с узором сложных рельефных переплетений.

Абсолютная верность Саги…

Контроль над его волей.

Возможность добиться покорности.

Сердце содрогалось от каждой такой мысли, и полное подчинение… вызывало озноб тошнотворного омерзения.

Но любого другого гомункула я бы подчинила без колебаний.

А верность Саги жизненно нужна.

Я накрыла его ладонь. Печать была теплой. Я сжала ее. Вблизи осмотрела красивый узор, перевернула: среди завитков выпирали равномерно распределенные по диску буквы:

«С А

Г И Х

А Р».

Я погладила их большим пальцем.

— Береги ее, — Саги присел в изножье, склонился, облокачиваясь на разведенные колени.

— Ты говорил, у тебя есть хозяин, — прошептала я, — тогда откуда?.. Ты ее украл?

Саги кивнул.

— Но, — я приподнялась на локте. — Значит, он — или она — за ней придет?

— Нет.

— Почему?

— Мертвым не нужны слуги.

Руки ослабли, я выдохнула:

— Ты убил?..

— Ты.

Я?.. Получается…

— Дайон… — прошептала я.

— Я не могу нарушить приказ не называть его имени, не подтверждать его личность и не отрицать тех, кто не является хозяином.

Получается, Дайон вывел Саги отсюда, но почему-то не воспользовался его помощью. Или воспользовался? Я накрыла лоб рукой, и в плече заколотилась боль.

— Ты помогал меня похитить?

— Нет, мне было приказано вернуться домой и оставаться там до утра.

Я взглянула из-под руки:

— И никаких иных поручений? Меня подставить, убить кого-нибудь, наделать зомби, гулей?

Саги едва заметно улыбнулся:

— Нет. Я сидел возле часов и ни минуты воспоминаний об этой ночи не потерял, так что я действительно ничего иного не делал.

— Странно.

Саги кивнул:

— Да. Обычно печатью не пользовались. До этого вечера помню лишь три приказа: не привлекать внимания, не рассказывать о хозяине, и помогать штатному специалисту.

Только открыла рот сказать, что он как-то странно помогал, но сообразила: помогал всегда, даже если на словах перечил. И когда предупредил, что греть еду не будет — я об этом и не попросила, отказом это не считается. Я закрыла рот, а на сердце неприятно похолодело.

Саги просто помогал.

— И насколько глубоко простиралась твоя помощь? — голос все же дрогнул. — Что из того, что ты делал, ты делал…

— Я уже говорил: ты понравилась мне с самого начала, вызвала эмоции, которых я не знал. И эти чувства, — Саги прижал кулак к груди, — они не по приказу. Они просто есть.

— Как ты достал печать?

— Главы города только и делали, что совещались, времени ездить за печатью домой и увозить ее обратно не было, — Саги сцепил пальцы. — Закрывшись в кабинете, я попытался ощутить печать. Через некоторое время это получилось, — он крепче стиснул пальцы, костяшки побелели. — Она была в том подземелье, в одной из камер с одеждой… сама знаешь кого.

Ну конечно. Следовало догадаться, что Дайон не в одной рубашке разгуливал, а перед встречей со мной где-то разделся.

И понятно, почему он уладил проблему с оборотнями: не хотел выдавать своего гомункула.

— А он? — я облизнула пересохшие губы.

— Гниет, — качнул головой Саги и, вдруг расцепив руки, положил ладонь на мое колено. — Ты молодец, — он посмотрел на меня. Глаза — синие-синие, грустно-задумчивые и… было в них что-то еще. — Я горжусь тобой.

От его слов сердце обмерло, а в следующий миг накатило расслабление, и дышать стало легко. Уголки губ Саги поползли вверх. Улыбаясь в ответ, я крепче сжала управляющую печать.

Дверь стала открываться. Саги поспешно натянул маску, пряча ласковый взгляд.