Глава 24. О пятнадцатой ночи

Тебе кажется, Каграс, только кажется, что власть и золото могут заменить нежность в твоих дивных глазах.

Я соскучилась по их сиянию. После недавнего путешествия все время думаю, как же ты похож на ту дикую синюю реку, бегущую с красных гор. Тебя назвали в ее честь из-за цвета глаз?

Из письма Алвери к Каграсу.

— Нам надо держаться вместе, моя милая, — шепчет Дайон. Во тьме его лицо сияет сумрачной маской. Большим пальцем, горячим и чуть шершавым, он очерчивает мои губы. — Мы оба вне закона.

Тело тяжелое и неподвижное. Чужое.

В сумраке выбеливается второе лицо: Алвери. В рогах из волос мерцают рубиновые капли. Она обнимает Дайона за плечи и, склонившись к его уху в золотых волосах, шепчет:

— Разве тебе не хотелось снова вложить в свои создания… — шепот стихает до неразличимости — …и сотворить не копию… человека? Мм?

Она простирает изящную ладонь и выхватывает из тьмы Саги: он смотрит в сторону и порывается уйти, но Алвери крепко обхватывает его за шею и целует в светлую макушку:

— Мои красавцы.

Дернув плечом, Саги выворачивается и исчезает во тьме, оставив меня с прикованными руками. Дайон гадко улыбается.

Так.

Я его убила.

Этого не может быть.

И я просыпаюсь.

Дыхание сбилось, сердце гулко стучало в груди.

Убывающая луна тускло освещала пятнадцатую ночь моего заточения. В открытое окно вползала влажная прохлада. Кажется, я дремала всего пару минут. Привидится же такое. Потерла лицо. Полежала. Ветер дунул сильнее.

«Не замерз бы Саги», — я не отвела взгляд от темного потолка, не перевернулась на бок посмотреть на спящего у постели Саги.

В мешочке на груди непосильной ношей лежала управляющая печать.

Я ей не пользовалась.

Прикасаться к ней страшно.

Даже просто держать на груди.

Возможно, стоило попробовать. Приказать выйти из Холенхайма, например. Но суеверный ужас сжимал сердце: а если вмешательство в управление изменит Саги, как-то его повредит?

…почему его создательница устроила ему и Дайону такую разную жизнь?

В памяти всплыла переломанная рука Валентайна и торчавшие кости. Алвери создавала настолько сильного гомункула, что побоялась оставить его без контроля?

И она точно не на практике Саги сделала, так почему для эксперимента выбрала именно это захолустье? Что в Холенхайме особенного, кроме того, что он считался тихим местом? Почти полное отсутствие магов?

Эх, мне бы подсказочку, в сторону какой странности этого спокойного места думать.

Но ясно одно: здесь нечто настолько нужное Алвери, что она поселила сюда минимум двух своих гомункулов. И этому чему-то я мешаю.

Но я же не делаю ничего особенного. Просто чуть-чуть подчистила паразитов. Зомби и без меня будут уничтожать не стражники, так оборотни. И гулей. И даже штатного специалиста после моей смерти пришлют. Хотя я две недели сижу, а о новом ни слуху, ни духу.

Что я такого особенного сделала?

Саги тяжело вздохнул с пола и заявил:

— Нет, я так больше не могу.

Сел.

Я повернула голову: Саги белел в сумраке. Серьезно пояснил:

— Нет, в самом деле не могу: если буду так лежать у твоей койки — ничего не изменится.

— М?

Легко вскочив на кровать и перебравшись через меня, Саги втиснулся между мной и стеной, полез под одеяло:

— На бок повернись, удобнее будет.

По коже волной покатилась повышенная чувствительность — и осталась, давление сорочки на грудь волновало, тревожило. Близость Саги, его дыхание на виске отозвались жаром внизу живота. Шумно вздохнув, я повернулась на бок, спиной к Саги, и свернулась калачиком. Мешочек с печатью щекотно скатился с грудей, и шнурок надавил на шею.

Не хочу делать первый шаг.

Не уверена, стоит ли делать шаги навстречу друг другу, но сердце так тревожно билось.

Я закрыла глаза. Саги прижался, потянул подол вверх — щекотно, чувственно, обжигающе. Горячий, твердый член уперся в бедро. Легким движением Саги приподнял мою ногу и протолкнулся между бедер. Сдвинулся выше, прижимаясь к влажной, горячей промежности.

Сердцебиение оглушало, Саги обхватил грудь, надавил на сосок, дико чувствительный, и меня перетряхнуло стоном, между ног стало совсем сыро и горячо, мурашки набегали волнами. Я притиснулась к Саги, а он отпустил грудь и направлял член.

Каждая секунда его продвижения внутрь сжигала, сотрясала диким, одуряющим наслаждением, я мычала-стонала, руки и ноги отяжелели и судорожно дергались в попытке подстроиться под движение. Один резкий толчок — и я содрогнулась в пламени, горячий жар накрыл меня. Я лежала на животе и вскрикивала, когда Саги опускался на меня, кусал шею, и внутренности распирало от притока крови, и меня трясло, я задыхалась от удовольствия, захлебывалась стонами…

…одурение истомы отпускало медленно. Ног, рук и головы я не чувствовала, кожа горела от бешеной чувствительности, даже выдохи в плечо казались слишком острым ощущением. Лежать на животе было неудобно, но в руках и ногах не осталось сил.

Отдышавшись, я с трудом оттолкнулась рукой и перевернулась на бок. Стало лучше. Щекотно огладив мое плечо, Саги обхватил меня под грудью.

Из звуков — только наше дыхание. Все вокруг будто смазалось.

— И как стражник не услышал? — я бы покраснела, но сил не хватило.

— Я, когда мимо проходил, снотворное ему подсыпал.

Саги зевнул. Я уточнила:

— То есть ты заранее все спланировал?

— В принципе — да.

Интриган. Меня обожгла досада на себя:

— И был уверен, что соглашусь.

— Надеялся. Больше двух недель воздержания как-никак, — Саги прижался губами к моему плечу, помедлил. — Я прощен?

На него трудно злиться, особенно после такого удовольствия.

А шею оттягивала печать, напоминая, что Саги не человек… Но сердце все равно замирало, и от Саги отказаться слишком больно.

— Я не злюсь, — прошептала я. — Мне просто страшно. За тебя. За себя. Вдруг печать попадет в чужие руки, и память обо мне сотрут?

— Думаю, при следующей встрече я снова в тебя влюблюсь.

Сердце сжалось, но губы тронула улыбка. Вытянув из-под меня край одеяла, Саги прижался к моей спине и закрыл нас. Между ног по-прежнему было влажно. И липко.

— Помыться бы, — вздохнула я. — Об этом ты не подумал.

— Подумал. Погоди пару минут, в себя приду и помою, — он щекотно дышал в ухо, пальцы скользили по плечу к локтю и обратно. — Это нечестно, что тебе приходится сидеть в тюрьме, но я рад, что ты под присмотром и рядом со мной.

— Пф, где мне еще быть, если Валентайн в себя не приходит.

Пальцы Саги дрогнули и поглаживания стали не такими равномерными. И дыхание тоже изменилось.

— Саги? — строго обратилась я. — Са-ги?

Оттолкнув его руку, перевернулась на другой бок и уставилась в синие глаза с «потекшей краской» татуировок:

— Это ты держишь Валентайна в беспамятстве?

— Да.

— Ты с ума сошел? — я приподнялась, одеяло соскользнуло, холодный воздух пустил волну мурашек по заледеневшей коже. — А если кто-нибудь догадается?

— Никто не догадался, — холодно отозвался Саги и, сев, прислонился к стене. — Когда станет безопасно или, наоборот, слишком опасно, он очнется, обвинения снимут.

Ужас скручивал внутренности. Облизнув пересохшие губы, я спросила:

— Ты понимаешь, что он живой, и его родные за него переживают?

— Я не причиняю ему вреда, он просто спит.

— Отпусти его.

— Это приказ? — сощурился Саги.

— Нет. Просто то, что ты делаешь — бесчеловечно.

— Я не человек. Валентайн тоже.

— И омерзительно, — прошептала я. — Неужели не понимаешь, как гадко выглядит твой эгоизм? И не возражай. Ты держишь меня в тюрьме ради своего спокойствия.

К щекам Саги прихлынула кровь, но он закусил губу и шумно вздохнул. Потер лоб. Неохотно согласился:

— Я сниму заклятье. Но здесь тебе в разы безопаснее.

— Саги, дело не только во мне. Я не… не могу думать лишь о себе. Валентайн не заслужил подобного отношения. И ты подставляешься, потому что тебя могут отследить. Вот приедет столичный следователь, и тебя поймают.

— Хорошо, утром я сниму заклятье.

— Сейчас.

В груди закипала ярость… и страх: есть в Саги какая-то ужасающая бесчувственность… неумение сострадать.

Саги белым призраком подступил к столу. Волосы и кожа светились в полумраке, силуэт ярко выделялся на темной стене. Легко подняв полный воды пузатый кувшин, Саги плеснул немного в ладонь. Дно кувшина тихо цокнуло о столешницу.

На миг Саги застыл, прижимая кулак к груди. Магия засочилась по нему, собиралась в руке. Перегнулся через стол. Порыв ветра втолкнул холодный ночной воздух, я натянула одеяло. Наклонившись сильнее, Саги высунул кулак наружу и разжал.

Закрыл окно и повернулся ко мне. Черные брови почти сомкнулись на переносице.

— И все? — прошептала я.

Вскинув палец, Саги продолжал стоять неподвижно. Наконец кивнул:

— Очнется через пару часов.

Для магии даже такого уровня ему не потребовалось активационных амулетов, печатей — ничего.

Кажется, я понимаю, зачем Алвери лишила его свободы.

— Ты меня боишься? — Саги оставался на месте. — Я неприятен теперь?

— Ты пугающе сильный, — я сглотнула. — Прости, не хочу лгать: ты действительно… страшен в гневе. И сейчас. Я чувствую себя слишком слабой, беззащитной рядом с тобой.

Только признавшись, я в полной мере ощутила, насколько это правда.

— И несправедливо, — я нервно одернула одеяло, — что инициация с таким сильным магом сделала меня бессильной… Может, ты забрал мою магию? Как-то поглотил ее или получаешь от меня?

— Если и так, то я этого не чувствую. К тому же ведьмовская сила позволяет использовать все стихии, а у меня с этим огромные сложности.

Мысль о том, что он каким-то образом — кто ее, эту Алвери, знает, чего она создавала — поглотил мою родную, обожаемую, жизненно необходимую магию, вызвала дрожь: все те полузабытые ощущения, когда внутри будто копались, что-то вытаскивая, отнимая у меня — не было ли это следствием перехода магии к Саги?

— Ты меня больше не любишь?

Я замотала головой… и похолодела:

— А ты?

— Кажется, еще больше. К чему такой вопрос?

— Думала, у тебя прошло, вот и спрашиваешь глупости, — я плотнее натянула одеяло.

По подвернутой ноге щекотно потекла капля семени. Капель становилось больше, они пропитывали простыню. Стирать будет Саги, но все равно как-то неловко.

— Ты обещал мытье, — тихо напомнила я.

— Ты меня любишь? — Саги плотно сжал губы.

В сумраке казалось, его глаза подсвечиваются изнутри.

— Да.

Саги вдруг оказался рядом, — тюфяк продавился под его коленом, — положил руку мне на плечо. Сквозь одеяло чувствовался ее неестественный жар.

— Сандри… я не хочу тебя потерять, поэтому если вдруг поступлю как-то не так — просто скажи. Потому что… — он шумно вздохнул. — У меня слишком мало опыта, я не вполне понимаю, что нормально, а что нет.

— Но ты занервничал при упоминании Валентайна, значит, понимал, что делаешь что-то не то.

— Да. Я не был уверен, что ты согласишься с таким подходом, хотя он разумен.

— Саги, дело не только в разумности. Есть еще доброта, честь, уважение в конце концов. Валентайн тебе не соперник, не враг. Он, конечно, странный, но подобного не заслужил.

— Не хочу, чтобы он к тебе подходил, строил планы.

— Саги, тебе надо беспокоиться, чтобы я не хотела к нему подходить и строить любовные планы. Учитывая, сколько защит ты на меня накладываешь…

Ноги коснулось что-то влажное.

Взвизгнув, я вскочила и прижалась к стене: по ноге ползло что-то мерцающее.

Вода.

Язык воды протянулся из кувшина до кровати и, не смачивая одеяло, медленно пробирался по ноге. Саги крепко закусил губу, но в красно-синих глазах было веселье.

— Не смешно, — прошептала я.

Кусая губу и надувая ноздри, Саги помотал головой. Вода полностью окутала мои стопы, лодыжки, колени, медленно и чувственно вползала по бедрам.

Саги перестал смеяться. Он смотрел мне в глаза, а языки воды влажно и жадно облизывали бедра. Властно, словно его руки.

Сердцебиение участилось, жар охватывал меня, я задыхалась, невольно переступила, разводя колени, и влажный язык уверенно лизнул между ног.

— Мм, — колени ослабли, я ладонями цеплялась за стену, камень больше не казался холодным.

Вода упругими струйками прошлась между ног, надавила, пуская волну дрожи, и водоворотом протолкнулась внутрь. Вскрикнув, я просела на кровать. Саги не шелохнулся. Он просто смотрел, а вода крутилась внутри, вертелась, надавливая, расширяясь, толкаясь, и дикий жар накрывал в такт невозможным движениям, прокатывались волны удовольствия, мурашки ползли, и вода тоже ползла к затвердевшим соскам.

Жмурясь, я стонала, дергаясь навстречу. Саги повалил меня на постель, вода схлынула, ее место занял член. Впиваясь ногтями в спину Саги, я содрогалась под ним, скулила, обхватывала ногами. Его волосы лезли мне в лицо, наши запахи смешивались.

— Саги, — выдохнула я и взвыла в приливе одуряющего удовольствия.

Казалось, сердце не выдержит бешеной скачки, постель скрипела, с шумным треском разошелся тюфяк, загрохотал по полу кувшин, толкнувшись последний раз, Саги застонал и замер на мне, все звуки утонули в истоме. Ноги у меня мелко дрожали. И руки.

Переведя дыхание, Саги заглянул мне в лицо:

— Я прощен?

Глаза мерцали голубоватыми искорками, к влажному лбу прилипла прядь. Я приоткрыла пересохшие губы, но прежде, чем успела выдавить измученное «Да», Саги меня поцеловал. Пришлось подтверждать молча, языком.