Глава 26. О непредвиденных обстоятельствах

Оборотни интересные. Забавная животная непосредственность.

Мне тебя не хватало. Я мечтала, что первую поездку мы совершим вместе.

А если пообещаю вести себя хорошо и не высмеивать Афу, ты съездишь со мной в следующий раз? Ну пожалуйста. Я буду очень-очень хорошо себя вести.

Из письма Алвери к Каграсу.

— Я должна узнать, что все это значит, — мысль пробуждает меня в бескрайнем сумраке.

Но что знать? Зачем?

Я плаваю в пустоте, объятая незримыми нитями. Сандри де Вицкарди? Мияна Тар?

Кто-то еще?

Тьма…

— Я должна понять, что значат все эти факты, — механически поясняю я. — Все совпадения. Они сейчас передо мной.

И передо мной возникают страницы с записями.

«Она идет — запись в тетради, найденной возле убитого штатного мага. Надпись, выцарапанная на стене только что умершей немой старушки-волшебницы. Слова, которые повторял едва не погибший от инсульта маг. Слова, которые говорил оборотень, уверенный в возвращении королевы мертвых, получившей кровавую жертву в бывшем храме».

И контраргумент, произнесенный властным, текучим голосом:

— А может они были сторонниками его идеи, может, сошли с ума от этой мысли? Они, как и он, могли ошибаться. Одна — старуха. Другой — одинокий мужчина. Одинокий мужчина в возрасте всегда подозрителен.

«Все волшебницы умерли в один день. Даже для старушек это странно, ведь они жили в разных семьях и находились далеко друг от друга».

— Это действительно подозрительно.

«Совпадение опор печати для повышения магической силы с опорами оберегов земель могли повредить защитную сеть и заклятия оповещения. Специалист, дававший по ним заключения, некомпетентен, т. к. всю жизнь специализировался на бытовых проклятиях.

Точки опоры стоят в выселках, в которых появились зомби и, предположительно, гули.

Пометка: тела разложились слишком быстро — люди были живы накануне вечером, а утром выглядели так, словно пролежали мертвыми двое суток.

Зомби скрылись по открытой воде, хотя открытых водоемов в Холенхайме почти нет».

Больше не нужны листы, чтобы вспоминать: исчезновения людей, таинственный всадник, без борьбы обративший оборотней в зомби, нежелание магов жить в Холенхайме, проблема с рождаемостью магов, кажется, даже у оборотней.

Бургомистр упорно отказывался сообщить о происходящем в столицу.

Бургомистр был гомункулом. Я мешаю его создательнице. Саги. Исчезновение моей магии, хотя я инициировалась с магом.

Нежелание властей увеличить магический штат и помочь региону.

Побег следователя, по просьбе Амэйбла проверявшего обстоятельства гибели детей и волшебницы в развалинах.

Вернулся ли пропавший Аднот Вьен в Вирб?

Полина…

Полина де Гра, жена губернатора, любовница Ксавье, возлюбленная давно умершего простолюдина, едва не давшая обед безбрачия, ехавшая ночью на коне с заговоренными копытами в сторону выселка, где той же ночью все погибли.

Пропавшая Полина в девичестве Мосс, амулеты и яд отца которой защищали выселки, где люди обращались в зомби.

Мосс, который двусмысленно рассказал о Бланш. Который подарил Гауэйну дорогущего волшебного коня, оставившего хозяина в ночь смерти.

Сбежавшего к гомункулу, которого оберегал другой гомункул, не желавший пользоваться печатями, но почему-то воспользовавшийся. И не для того, чтобы заставить Саги помочь, — одному меня тащить, наверное, было неудобно, — а чтобы заставить уйти.

Держащие меня нити пульсируют, извиваются, впиваются в кожу, выталкивая из тьмы, в которой так пронзительно хорошо думается, и мозаика рассыпается.

Печать. Саги. Алвери. Дайон. За что она ненавидит одного и любит другого? Зачем ей чувствующие, использующие магию гомункулы?

Зачем?

Уникальные гомункулы, а не копии. Не копии.

Копии…

Копии должны быть уничтожены.

Нет.

Мозаика осыпается.

Гули. Зомби. Гауэйн. Бланш. Полина. Ее возлюбленный. Дайон. Ксавье.

Гауэйн. На дороге. После дождя. Тусклый свет факела. Зомби грызет шею, а потом заглядывает в лицо, точно пытается поцеловать.

И оставляет тело.

Почему?

Потому что остыло.

Гауэйн слишком остыл к моменту, когда я до него добралась, и зомби лишь немного погрыз горло.

Кто убил Гауэйна?

Кто еще был на той дороге?

Кто убил оборотней?

Куда увели оставшихся зомби-оборотней?

Нити проникают в меня, рвут на части.

— Я должна, должна понять, увидеть, что скрывается за этими фактами, — я напрягаю все силы: я должна увидеть истину.

Тьма сменяется золотистым светом. Нити ослабевают, почти исчезают. Надо мной возвышается мужчина в расстегнутой рубашке с пятнами крови. Высокий и широкоплечий. У него впалые щеки, заострившийся нос и блеклые светлые волосы. Ксавье почти неузнаваем. На щеке алеет царапина.

— Это ни к чему не приведет, — обреченно произносит он. — Мы перепробовали все типы магии по несколько раз. У нас не осталось девственниц.

— Привези из Вирба, — отвечает женщина.

Шея как каменная, не могу повернуть, вижу только его. Ксавье качает головой:

— Я устал… жертвовать.

— Не волнуйся, я верну Амэйбла, он тебя поймет и простит: в драке всякое бывает. И верну его гувернера… как там его звали?

— Сарз.

— И Сарза тоже, и всех, кого ты пожелаешь.

— На твоем месте я бы удовлетворился полученной силой, нас и так продвинуло на несколько лет вперед. Может даже на десятки лет.

— Нужно больше, много больше, чтобы раздавить хранителей.

Истошный вскрик эхом отдается в зале с трепещущими свечами.

— Ты уже сильнее их.

— Хранителей… — задумчиво повторяет женщина.

— После перехода у тебя останется достаточно сил для победы.

— В этом дело. Да-да-да, дело в этом, — бормотания удаляются. — В этом. Именно в этом.

— В чем? — бессильно кричит Ксавье.

— В хранителях. В этом, в этом все дело. Вот в чем секрет.

Смех рассыпается отголосками эха.

Морщась, Ксавье сует руки в карманы. Его перегораживает окровавленная волчья пасть. Длинный светлый волос прилип к клыку. Алая вязкая капля собирается на подбородке надо мной и, блеснув маслянистым боком, летит в лицо.

Кровь и волчья слюна.

Прямо на лицо.

Внутренности скручивает, я открываю глаза, меня трясет, ком мчится по горлу.

Я едва успела перегнуться через край постели.

Руки дрожали, желудок плясал и корчился в судорогах, я никак не могла сесть в кресле удобнее, согреться.

Видение не отпускало.

Она.

Ксавье.

Мог он убить Амэйбла?

А почему нет?

Ксавье любовник Полины, если она замешана в преступлениях — логично и его участие. А оборотни возле выселка «У пруда» могли просто не ожидать от него удара…

Волчья морда, капающая на меня кровь со слюной.

Желудок скрутило, я наклонилась к поставленному под ноги тазику и содрогнулась. Он звякнул под струей, я задыхалась, цепенела.

— Тебе надо к Эмилю.

Утирая губы трясущейся рукой, я прошептала:

— И к Валентайну. Я должна знать, где был Ксавье в ночь смерти Гауэйна. И его точно не было с нами, когда пропал Катель.

А было видение, где Ксавье и Катель пользуют одну женщину…

«У нас не осталось девственниц…» и скованная девушка под мужчиной. «Мы перепробовали все типы магии по несколько раз…»

Снова замутило.

«…я бы удовлетворился полученной силой… девственниц… перепробовали все типы магии…» и дипломный проект «Увеличение ведьмовской магии с помощью сексуальной энергии нескольких мужчин», а там: «Для эксперимента планируется вступить в связь с пятьюдесятью представителями мужского пола… Сексуальные акты должны проводиться внутри магической печати, но в порядке эксперимента несколько проведу вне нее и посмотрю, повлияют ли они на общий результат».

В печати… точки опоры которой в выселках, где хозяйничали зомби.

Жителей убили, чтобы не мешали ритуалам? Отвлекали людей, чтобы думали на сумасшедшего некромастера, а не на желающую увеличить силу ведьму?

Как такую тему одобрили? Кто?

И как с этим связана Алвери, поселившая здесь своих гомункулов?

И моя инициация в центре этой печати…

Я посмотрела в широко открытые глаза Саги.

Нет, моя инициация не запланированный эксперимент: никто не мог предположить, что на практику явится неинциированная ведьма… разве что видящий граф Илберт де Эйлар. Который почему-то простил избиение племянника.

Я смотрела в глаза Саги. Из-за расширившихся зрачков они казались черными.

К горлу подступала тошнота, но желудок уже опустошен, перебьется.

В тонких кромках радужек вспыхивали маленькие голубые искры — точно звездопад.

Моя инициация… могла быть предречена: хотя Илберт не видит женской лжи, предвидеть он может.

Мог предвидеть меня.

Мог…

Только инициация не увеличила мою силу. Но, возможно, увеличила силу Саги — гомункула, марионетки.

Я вжалась в спинку.

— Что? — прошептал Саги.

— Мне надо к… к Эмилю. Мне плохо.

Надо к представителю власти — и надеюсь, это не посланник Алвери, не тот, кто может меня узнать. Хотя… какова вероятность, что Алвери не пришлет сюда своего человека? Или гомункула.

— Я помогу, — Саги подхватил меня под локоть.

— Нет, я сама. Просто… надо подумать в одиночестве.

— А если тебе станет плохо?

Я поднялась, усилием заставила колени не трястись. Улыбнулась:

— Когда стою — мне лучше.

— Сандри, я пойду с тобой, и это не обсуждается.

— Не заставляй меня пользоваться печатью.

Зрачки Саги сузились и снова расширились, по лицу разлилась бледность.

Если он вообще подчиняется печати, я ведь не проверяла.

— Как угодно, — Саги криво улыбнулся.

И поклонился паяснически.

Может, я на него влияю плохо? Он стал слишком эмоциональным… непокорным.

Только бы предположения об эксперименте с моей инициацией оказались пустыми предположениями.

Только бы я ошибалась.

Навернулись слезы.

— Принеси плащ, — глухо велела я.

Выпрямившись, Саги быстро вышел из спальни… принадлежавшей Гауэйну и Бланш, а теперь нашей.

«Только бы я ошибалась», — впиваясь в луку седла, молилась я всем хранителям и известным богам, молилась речной богине Сандри.

Рыжик трусил неспешно, каждый шаг отзывался приступами тошноты, слабости или головокружения. На воздухе полегчало, но мысли о трупах вдруг стали отвратительными до дрожи.

Как я могла все это пережить так спокойно?

Почему сейчас плохо?

Валентайн… надеюсь, он не отравил меня в отместку за свои злоключения.

Под корсажем стало мерзостно влажно от холодного пота: вдруг Валентайн действительно отравил? Он меня ждал. Лежали там пирожные, кто что в них подложил не известно. Мне ведь плохо стало, едва понюхала эту гадость.

Срочно к Эмилю.

Повинуясь шенкелям, Рыжик заспешил. Мальчишки под присмотром старика развешивали на домах и оградах флажки.

Я мчалась к открытым воротам, к небесно-голубому дому.

Надеюсь, Эмиль там. Надеюсь, поможет. Надеюсь, я ошибаюсь насчет всех, и все… просто череда совпадений.

В глазах потемнело, я зажмурилась, крепче вцепилась в луку, а когда их открыла — увидела небесную голубизну стен. На крыльце Эмиль пил чай. Отставил чашку.

Я упала в крепкие, теплые руки.

— Эмиль, Эмиль, мне так плохо, — уткнулась ему в плечо. — Помогите.

Голова шла кругом, хлынули слезы.

— Мияна, Мия, что с вами? — Эмиль подхватил меня и внес в приемную, пинком отворил дверь кабинета и уложил на холодную кушетку. Склонился. — Мияна, объясните, что случилось?

— Кажется, меня отравили. Не знаю. Мне плохо. Спасите.

Хмуря блеклые брови, Эмиль оглядел меня с макушки до кончиков сапог. Выпрямился. В его кольце заиграла магия. Мышцы свело ужасом: мама не допускала глубоких осмотров, говорила, наша метрика может быть в реестре целителей…

Закрыв глаза, Эмиль скрестил ладони над моим лбом, почти его касаясь. Магия проникала в меня щекотным теплом. Эмиль повел руки вдоль тела, четко очерчивая формы. У груди желваки Эмиля заходили. Было щекотно. На уровне желудка он нахмурился. Было неприятно. Над пупком помедлил. Я уже хотела спрятаться от вездесущего излучения. Повел ладони дальше, но теперь выражение лица я не видела. У кончиков ног Эмиль стряхнул руки и открыл глаза.

От мрачного выражения его лица сердце упало: ну все, я, наверное, при смерти.

Эмиль выпрямился:

— Нет, вас не отравили.

— Что тогда?

— Вы беременны. Три с половиной недели. Прекрасное состояние, учитывая пережитые потрясения. Но самое интересное не это…

— Я беременна?

— Эм… — он внимательно на меня посмотрел. — Разве вам перед инициацией не объяснили, откуда берутся дети и как этого избежать?

Сердце оглушающее бухало, я прошептала:

— Объяснили.

— Тогда не понимаю вашего изумления, — Эмиль почесал висок указательным пальцем. — Но самое интересное…

— Вы уверены?

— Да, конечно.

— Три с половиной недели?

— Да. Плюс минус пару дней.

Я сглотнула: инициация.

Саги.

«Даже самый совершенный гомункул стерилен», — уверяло папино создание, а уж папа был мастером своего дела.

Гомункул, значит.

— Так вот, самое интересное…

Оттолкнув Эмиля, я выскочила из кабинета. Выдернула из декольте мешочек с печатью.

Гомункул, значит.

Головокружение прошло, тошнота тоже. Когда рванула Рыжика за уздцы, подводя к крыльцу, и лезла в седло, он впервые подчинялся беспрекословно.

Цокота копыт я не слышала, не разбирала улиц, не видела людей. И мыслей толком не ощущала: все смешалось, все слишком… неправильно, не так.

Наверное, у Саги было какое-то оповещающее заклятие: ворота он открыл, когда до них оставалось метров десять. Я влетела во двор.

— Не закрывай.

Саги замер с огромной балкой в руке. Нечеловечески сильный… Вдруг все же гомункул?

— Кто ты? — я крепче стиснула печать и послала приказ подчиниться. — Кто ты на самом деле, Саги?

Его глаза потемнели, брови сдвинулись к переносице.

— Кто ты? Отвечай.

Желваки Саги дрожали, он скрипнул зубами. Наморщился, прижал ладонь ко лбу, забормотал:

— Я Сагихар, гомункул, приписанный к Холенхайму…

— Кто ты? Говори правду.

Саги весь содрогнулся, впился пальцами в лицо.

— Ты ведь не гомункул? Отвечай.

— Н-нет, — выдавил Саги, тяжело, хрипло дыша. — Я. Не. Гомункул.

Сердце упало. Все заполонили слезы. И стало так пусто внутри. Я осознала, что в седле сижу сгорбившись, а печать больно впивается в руку, и на ткани мешочка — кровь.

Я выпрямилась. Саги тяжело дышал, под царапавшими лоб ногтями проступили алые капли. Размахнувшись, я швырнула в него печатью, дернула поводья.

Рыжик развернулся к воротам. Я дала три шенкеля подряд, и он сорвался в карьер.