Глава 33. В которой всплывают новые факты

…сходство с человеком у копий потрясающее, и хотя на глубинном уровне в них остаются следы основы, а память не соответствует памяти оригинала, они опасны для государства и общества.

Только представьте, что кто-то заменит вас или члена вашей семьи, высокопоставленного чиновника или самого короля?

Да, вы можете вспомнить о погибших родных, которых хочется вернуть, но копия не обладает их памятью, это совсем другие существа.

Вы можете возразить, что копия при внимательном изучении определяется, но что, если ее создатель сговорится с диагностом? А если копии захватят власть?

Нет, я решительно настаиваю на запрете этой технологии.

Из экспертного доклада совету магов.

Саги уложил меня на постель. Блеклый потолок, голубой круг и два широко открытых сияющих глаза медленно вращались в водовороте головокружения.

— Я… — прошептала и зажмурилась.

Под веками кипели слезы.

— Да, — Саги опустил ладонь на мой лоб. — Фабрис де Вицкарди потерял жену и новорожденную дочь, когда судно с ними перевернулось. Сам он сошел за ингредиентами на предыдущей пристани, а добравшись до имения, узнал страшную весть. Найденные тела он тайно забрал в лабораторию…

Чан с субстратом. С телами. Тошнота подкатила к горлу.

— Фабрис талантлив и знал вещи, которые не должен был знать. Так получились ты и твоя мама. Она не помнила события до гибели судна якобы из-за травмы головы, — присев, Саги взял мою онемевшую руку. — Но она просто не могла помнить то, что не проживала.

В горле стоял ком: чан с субстратом, в нем плавают неживые тела, растворяются отработанные.

— Фабриса подвело тщеславие. Он хотел войти в ложу, в которой состояла Алвери, и ради рекомендаций поделился наработками. Это дало Алвери идею и дополнительную информацию, она использовала их для создания моей копии, способной перекачивать в себя магию стихий.

— А па… — я же должна называть Фабриса де Вицкарди создателем, но в горле пересохло, и язык не повернулся. — Папа догадался о подмене.

— Да. Ведь и она тщеславна. Фабрис добился аудиенции, понял, что имеет дело с копией, и хотел сообщить остальным, но столкнулся с Алвери. Она догадалась по выражению лица… наверное. Алвери зачаровала Фабриса, вымарала из памяти знание о подмене. И желая обезопаситься от повторения инцидента, добилась ареста за покушение на меня. Затем подкинула совету информацию о вашей сущности. Для вас это было приговором. Публике, конечно, сообщили одну причину казни: служение темной королеве.

Чан… чан с субстратом — с мертвыми телами. Снова замутило… Удивительно: считая Саги гомункулом, я не испытывала такого отвращения к способу его создания… Меня передернуло, голос срывался:

— Саги, послушай, может… может это ошибка? Наговор Алвери? Понимаешь, гомункул папы, она сказала, что даже самый совершенный гомункул стерилен, а я, я… я беременна, понимаешь, я не могу быть гомункулом…

Брови Саги поползли вверх, светящийся круг чуть сплющился. По сияющим глазам ничего невозможно было понять. Саги крепче сжал мою ладонь:

— О… внезапно. Радует, но очень внезапно… — он помедлил, усмехнулся лукаво. — Хотя, нет, ожидаемо. Да. Этого следовало ожидать после всего, что мы делали.

Весело ему. Я выдавила чеканным ритмом:

— Я не могу быть гомункулом.

— Ты не гомункул.

Сердце трепетно сжала надежда.

Но почему, почему меня назвали «это»? Или все же не меня? Я потянулась к Саги, надеясь услышать объяснение, опровержение, ложь, но он с потрясающей безжалостностью ответил:

— Ты копия человека. Можно сказать, человек, получившийся несколько нетрадиционным способом… — Саги поцеловал мою ладонь. — Это неважно. Для меня это не имеет значения.

Я откинулась на подушку:

— Но в чем разница между гомункулом и копией?

— Только из химических элементов ни один даже самый искусный маг не создал настоящую жизнь. Подобие — да. Полноценную жизнь — нет. Гомункулы лишь похожи на человека, вживление способности к мимике, сексуальной функции требует значительных усилий. У них не хватает органов, не всегда те работают достаточно хорошо, мозг отличается от человеческого, процесс старения непредсказуем, отсутствуют инстинкты. Да и внешность, сама знаешь, чем ближе к людской — тем сложнее и дороже. Лишь Фабрис и Алвери продвинулись настолько, что дали им эмоции, способность к глубокому изучению окружающего мира, а не адаптации с помощью вложенных в печати заклятий.

— И?..

— Для этого малого им пришлось вопреки закону использовать человеческие мозги: сами создать разум свободно мыслящего существа они не смогли.

«Нарушители закона со стажем, рецидивисты», — вздохнула я. Саги коротко поцеловал мою ладонь и продолжил:

— Копия повторяет человека во всем, до последнего волоска, извива мозга, свойства. В каком-то смысле ее создать проще, чем гомункула, особенно если в наличии все тело. Если бы Фабрис оживил вас темной магией, вы, вероятно, сохранили бы память, но застыли в развитии. Он пересобрал тела, возвращая настоящую жизнь с чувствами, возможностью по-человечески расти… и размножаться. У тебя воспоминаний по сути еще не было, так что как личность ты пострадала меньше всего.

Хоть какое-то утешение… Значит, я действительно рождена — собрана? создана? — из чего-то мертвого. Мертвое тельце растворилось в чане — и выкристаллизовалось в меня. Мороз по коже. Интересно, когда меня оживили, я плакала, словно нормальный младенец, или молча пялилась перед собой и не умела моргать и шевелиться, как гомункул?

Сумрачно белел потолок. Пальцы Саги мягко и тепло скользили по руке. И тишина одуряющая, тяжелая. Я разбила ее слабым шепотом:

— Давно знаешь?

— Нет.

А ведь Саги велел от себя не отходить, пока спит. И это «помечена — неприкосновенна». Кольнуло подозрение:

— Ты поэтому спешил с предложением?

— М… — Саги перетек мне под бок, тихо ответил: — Да. Я знаю законы: даже если бы Фабрис меня убил, вас бы, самое большее, лишили титула и имущества, но не жизни.

Да, Саги и раньше заметил необычность приговора. Я сама считала его странным.

— Он делал гомункулов, — продолжал Саги, размеренно поглаживая ладонь. — Он общался с Алвери. Она создала мою копию.

— Этого мало для такого вывода.

— Я вдруг вспомнил… Потерявшая память аристократка с новорожденной дочкой больше полугода жила в крестьянской семье, пока безутешный вдовец не наткнулся на нее по пути на ярмарку — прелестная романтичная история, о которой болтали в каждом салоне. Согласись, все вместе это наводило на определенные мысли… — он вздохнул. — Остальные подтвердили мои опасения… Ты ведь быстро приняла известие, значит, где-то в глубине души тоже подозревала.

— Я не человек…

— Ну и что? — Саги усмехнулся. — Я тоже, и это не повод распускать нюни.

— Меня хотят уничтожить.

Глаза Саги полыхнули, озаряя спальню, и в голосе зазвучал лед:

— Думаешь, я позволю? Все ручьи, реки и океаны будут защищать тебя.

Сердце екнуло. Саги нервно теребил мою ладонь:

— Моя власть над миром слишком велика и важна, чтобы со мной ссориться.

— Но другие хранители — они тоже сильны. Если они объединятся…

— Если тебе причинят вред, я сниму все водные печати между нашим миром и миром королевы.

Приподнявшись, я вглядывалась в суровое лицо с выпяченным острым подбородком:

— Ты… Ты р-рехнулся?

— Нет, — Саги обратил на меня сияющий божественный взор. — Я не отличаюсь добротой. Если мир хочет моего служения — пусть платит соблюдением моих интересов.

— Саги, умоляю…

— Что? — свет его глаз потемнел до густого синего, голос звучал зло: — Думаешь, хранителем быть просто? Думаешь, эта сила передается легко? Я отдал жизнь и душу и имею право требовать аналогичной платы.

В самом деле, а как передается сила? И получение способности превращаться в воду вряд ли проходит бесследно для здоровья. Взгляд светлел:

— Извини. Не хотел повышать голос, — Саги сжал переносицу.

— А если тебя убьют?

— Не глупи: мы часто нарушаем законы, одним больше, одним меньше — особого значения не имеет.

— А если пойдут на принцип? Ведь, ведь… — я прижала ладонь к груди и выдохнула: — Что, если королева через меня снова захватит твою силу?

— Без заклинания Алвери, без магического кристалла с отпечатком потоков твоей силы этого не повторить. А кристалл ты уничтожила.

— Но если остальные уверены, что я представляю угрозу?

— Детей у меня нет, наследование еще не происходило вне прямой семейной линии, перейдет ли иначе — неизвестно, а проверять рискованнее, чем оставить тебя.

— А если они украдут ребенка и избавятся от нас?

— Сандри, ребенок-хранитель опаснее бочки пороха возле горящего дома, — водяная рука протекла под моей спиной, вернулась в человеческую форму, и Саги меня обнял. — Не бойся, я вас защищу. Пару раз притоплю Хазидара, нос сломаю, наводнение в любимом саду устрою — и он заречется что-то плохое тебе говорить. Да мы с ним редко встречаемся, вода и огонь не самые совместимые стихии. Афа всегда в итоге на моей стороне оказывается, а Месселин до нас дела нет, она вечно в облаках витает.

— Ты не понимаешь, — я осеклась: он-то меня как раз понимал. Прошептала: — Я не человек, это… это…

Это всегда будут помнить. Заставить молчать Саги может, но чувств их не изменит. Не слишком приятно находиться рядом с думающим о тебе «мертвечина». А мне придется, как жене одного из хранителей — обязательно. А маги совета? Судьи, приговорившие нас. Секретари. Придворные и слуги, узнавшие правду в кулуарах. Сколькие же, зная, кто я, будут улыбаться в лицо и презирать, ненавидеть, испытывать отвращение… как и к другим людям — по тем или иным причинам. Придворная жизнь такова.

Саги жался лбом к моему виску:

— Ты приняла меня не человеком.

— И ты принимаешь меня в благодарность за это? — обмерла я.

— Я похож на того, кто из благодарности поступится интересами? — отодвинувшись и заломив бровь, Саги смотрел с самым скептическим видом. — Правда похож?

Ну… пожалуй, нет. Или да?

Саги улыбнулся:

— Вряд ли какой-нибудь хранитель может похвастаться настолько непредвзятой любовью к себе, и за бескорыстность чувств я очень благодарен. Но причина моего упорства эгоистична: я люблю тебя, и твое происхождение не имеет значения. Ты как никто должна это понимать.

Сердце заходилось: да, я понимала. Но одно дело принять таким другого, и совсем иное — узнать подобное о себе, перевернуть все представления о жизни. Даже если в глубине души я догадывалась, сознание пребывало в уверенности, что я человек, а я… я…

Я и Дайона уничтожила легко потому, что равным, живым не считала. А ведь мы мало отличаемся.

— Сандри, это ты учила меня человечности, не я тебя. Не происхождение определяет, человек ты или нет, а поступки. Твои действия. Каждый выбор. Не надо далеко ходить, чтобы найти людей, которые менее человечны, чем ты, которые менее достойны жизни, чем ты, которые сделали для мира в сотни и тысячи раз меньше тебя. Неужели определяющим останется только происхождение?

Как же хотелось в это верить, но, но… «копии должны быть уничтожены».

— Разве нет? — сипло уточнила я.

— Все зависит от нас. Мне важнее то, какая ты есть. А тебе?

Больше всего на свете я хотела, чтобы и для меня определяющим было лишь то, какой я получилась… Меня окатило жаром: а кому это решать, как не мне? Разве не я определяю, что для меня важнее?

Внутри все сжималось и трепетало, и холодело, и порхало — слишком много эмоций. И дыхания снова не хватало.

— Сандри, — Саги дышал на ухо, нежно пах дрожжевым тестом. — Не думай о глупостях: я люблю тебя, а остальное неважно, как было неважно раньше, когда мы были гомункулом и беглянкой с ущербной магией. Представь, как все изменится: ты вернешь имя. А свадьба. Просто представь: гуляния на весь дворец, платье, украшения. Ты же любишь драгоценности? Я тебе куплю гору. И нарядов. И всего. Что угодно, только прими себя такой, какая ты есть.

Да я и так собиралась: не умирать же из-за того, что я не человек. Но раз предлагают украшения и наряды в придачу…

Дыхание Саги сбилось, он стиснул меня и прошептал надломлено:

— Не оставляй меня, ладно? Помнишь, я сказал, что не хочу и не могу жить без тебя? Ничего не изменилось. Пусть я вспомнил, кто я, хотя на мне лежит огромная ответственность, я не смогу без тебя. У меня впервые появилась настоящая причина хранить этот мир. Не оставляй меня, хорошо? Не оставишь? Пожалуйста…

Он дрожал, точно в ознобе. «У меня впервые появилась настоящая причина хранить этот мир», — крутилось в голове, сердце щемило. Навернувшиеся слезы брызнули по щекам, дрожь пробежала по груди, плечам, и я затряслась в глупых рыданиях:

— К-конечно не оставлю, — обняла Саги, всхлипывая и причитая: — Ты мой, н-никому тебя не отдам. И н-не оставлю.

Я захлебывалась в слезах — и успокаивалась, хотя тяжесть в груди, этот гадкий камень сомнений-сожалений, засел в сердце.

Не человек. Не гомункул. Копия. Надо привыкнуть.

— А ч-что с-с твоей к-копи-йей? — я утирала потоки слез.

— Алвери прихватила его с собой, но магический канал я запечатал.

— В-вы ее найдете? — глубоко дышала, обрывая припадок, а Саги гладил и гладил по плечу, прижимал.

— Каналы ее магии подрезали после инициации, теперь мы полностью перекрыли подпитку, Алвери сейчас обычный человек. Ну и… она же тебя не убила, хотя могла, и пару десятков гулей по дороге уничтожила.

Гадкие мурашки прокатились по спине: вроде малое наказание, но магия — часть души, без нее плохо, а такой силищи лишиться — совсем страшно. И копии Саги, наверное, придется за это жестоко расплачиваться. Холодок тронул внутренности.

— И все? — я размазала остатки слез по щекам. — Она тебя чуть не… ты же столько лет считал себя гомункулом из-за нее.

— Ну, мне было полезно. И вообще это забавно: из бога в гомункулы. Не находишь?

Хорошо его Алвери знает. Я вздохнула:

— Прощаешь ее?

— Меркантильно щажу. Умных магов мало, на их шалости смотрят сквозь пальцы.

— О чем ты?

— Во всем, что касается магии, Алвери гений. К моменту моего «разжалования» она усовершенствовала четверть стандартных заклинаний для штатных специалистов. Погоди, через пару лет деньги кончатся, она назад попросится, вот тогда посадим ее работать. И на дворцовые балы пускать не будем. Для нее это действительно страшное наказание.

— Ты… серьезно? — я смотрела на его голубовато-белое лицо с очень блеклым узором на скулах. — Неужели все просто сойдет ей с рук?

Помолчав, Саги неохотно ответил:

— Алвери — член Радужного Круга, — ладонь на моем плече напряглась. — Это братство, организованное создателями хранителей. В него входят маги, способные видеть суть волшебства и изменять его. У них можно отнять имущество, титулы, но их жизнь и свобода принадлежат ложе. Исключения — дуэли, но я не настолько зол на Алвери, чтобы лично ее убивать.

— Я подразумевала тюрьму. Для профилактики.

— Не получится, — Саги запустил пальцы в мои волосы, перебирал. — Даже отсечение магии необычно сильное наказание, на него пошли только из-за угрозы моей силе.

Ну не получится и ладно. Судя по пристрастию Алвери к дорогим вещам, для нее конфискация имущества серьезное наказание, а уж в сочетании с лишением магии…

«Копии должны быть уничтожены», — донесся из прошлого голос читавшего приговор секретаря. Я сжалась:

— Саги, полежи со мной. Мне надо… как-то смириться с… со всем. Успокоиться.

Не человек. Я искала в себе отголоски младенца, из которого меня сотворили, но не находила. Я — это была все та же я.

— Да, конечно, — Саги перебирал мои волосы. — С радостью. Только и искал повод отлынивать от расследования.

— Какого? — я дышала его запахом.

«Я — это я», — я не ощущала в себе ничего странного, нечеловеческого, чужого.

— Расследование того, каким образом королева отравила целый регион, и никто этого не заметил, — ровно перечислял Саги, — как она улавливала магию. Кто и чем думал, утверждая проект Адели с использованием в печати точек силы охранных заклинаний и оповещающей системы. Почему региональные печати не проверялись должным образом, хотя деньги на это выделялись. О деятельности Алвери и Дайона, Полины и Ксавье. Тут такие совпадения странные, что в их случайность трудно поверить, а доказательств злого умысла пока нет.

— Да?

— Да. Пять великих магов и сорок следователей с обеда как лыски бегают, опрашивают, чинят, разбираются.

Хотела бы на это взглянуть…

— Погибших много? — внутренности снова сжались в предчувствии беды.

— Сандри, пойми: большинство жителей Холенхайма на момент твоего приезда были обречены, — устало ответил Саги. — Да, ходили, говорили, ели, пили и размножались, но это лишь иллюзия жизни: они были сосудами темной энергии, стоило королеве пожелать, и они обращались в зомби и гулей.

— Кошмар…

— Не то слово. Но треть населения: не успевшие впитать темную энергию до смертельного отравления, удачно спрятавшиеся — выжили. Переждавшие нападение под оберегами дома целителя, нашего и ратуши вовсе не пострадали. Валентайна, наверное, к награде приставят: он человек двести привел в ратушу, когда гули и зомби уже напали.

— Ксавье?

— Он сотрудничал, сражался на нашей стороне, у его отца есть право получить амнистию для члена рода, но воспользуется он им или нет, согласится ли совет — неясно.

— Полина?

— Без сознания, ее Эмиль лечит. Приданое совет магов себе уже отписал, на титул она права не имеет, ведь Дайон ненастоящий де Гра. Мосс строчит прошения, чтобы Полину не посадили. Базен, кстати, жив-здоров. Благодаря ему почти вся семья Кателя тоже: трое обращаться начали, но Базен быстро сообразил и пристрелил их. Выселок на отшибе, нападение они пересидели спокойно.

— А в имении Дайона кто-нибудь превратился?

— Нет, королева не следила в своем доме.

Я выдохнула: спасительница моя, скорее всего, в безопасности. Она гомункул. И я почти. Может, мы выросли в одном чане.

Дрожь пробежала по телу. Саги крепче меня обнял, и в запахе его халата я ощутила нотки специй.

— Готовил?

— Да, это успокаивает… Ты же на кухню спускалась, есть хочешь?

— Да, — хотя голода я после новостей не испытывала и вообще… — Я точно не зомби какая-нибудь?

— Не больше, чем я. Пирожки будешь?

— Да.

Магия вокруг слегка всколыхнулась.

— Не переживай, — Саги кончиками пальцев скользнул по моему бедру под сорочку. — Я люблю тебя и в обиду не дам.

Почти невесомо коснулся живота, и поползли мурашки. Волнение пробежало по нервам, я поняла, что не дышу. Жду. Наконец Саги приложил ладонь к животу, мягко провел вверх-вниз — я вся затрепетала — и, еще раз огладив, обхватил меня за талию. Я выдохнула.

— И… Если хочешь, можешь встретиться с отцом.

Я приподнялась на локте:

— Его же приговорили к смерти…

— Фабрис слишком талантлив. До плахи его довели, а там объявили о помиловании. Титула и имущества он лишился, сидел два года. Потом его приняли в Радужный Круг и освободили. Возможно, не обошлось без договора с Алвери. Фабрис вернул почти всех клиентов и теперь вполне состоятельный горожанин, хоть и не аристократ.

Сердце билось часто-часто: папа… создатель. Но и папа тоже.

Дверь отворилась, на водяном языке вплыла тарелка с пирогами. Желудок заурчал — ему не до моих переживаний.