Глава 19.

Я застываю в дверном проеме. Кассиан. Зеван. Элиан. Все трое. Здесь. Целые! Невредимые!

Накатывает волна облегчения, такая мощная, что подкашиваются ноги.

Это радость, прорывающая плотину всех тех недель страха, безумная и пьянящая. Они живы. Они дома.

Воздух с хрипом вырывается из моих легких, и я бессильно хватаюсь за косяк двери, просто чтобы устоять.

Я не успеваю издать ни звука, не успеваю сделать шаг. Зеван, будто уловив мое состояние на каком-то животном уровне, резко встает. Его стул с грохотом отъезжает назад, царапая идеальный пол.

Два его мощных шага – и он уже передо мной, заслоняя собой весь мир. Его руки подхватывают меня, легко отрывая от земли, прижимают к своей груди с такой силой, что у меня хрустят ребра и перехватывает дыхание.

Я тону.

Тону в его объятиях, в густом, терпком запахе чужой пыли, пота, металла и чего-то горького, обугленного, похожего на войну. Он зарывается лицом в мои волосы, его дыхание горячее и прерывистое, а голос, низкий, прокопченный дымом и хриплый от усталости, гремит у меня прямо над ухом, проникая в самое нутро.

– Малышка... Как же я по тебе соскучился.

В этих словах вся тоска этих недель, все напряжение, которое теперь вырывается наружу.

Он держит меня несколько долгих, бесконечных секунд, а я просто вишу в его руках, обмякшая, позволяя теплу его тела и неоспоримой реальности его возвращения смыть всю горечь ожидания, все ночные кошмары, в которых они не возвращались.

Потом он медленно, почти нехотя, опускает меня на пол. Мои ноги предательски подкашиваются, но он не отпускает до конца, его ладонь, широкая и шершавая, плотно ложится на мою талию, словно помечая и не позволяя отдалиться ни на сантиметр.

Я перевожу дрожащий взгляд на Элиана.

Он стоит у кофемашины, и в его серебряных глазах целая буря. Облегчение, что они вернулись. Легкая вина за то, что был здесь, в безопасности, со мной. И то самое, новое, что родилось между нами прошлой ночью. Его знакомая, мягкая улыбка кажется мне сейчас самым прекрасным, что я видела.

– Доброе утро, милая, – говорит он тихо, и в этих двух простых словах – целая вселенная нашего общего секрета, нашего нового уровня близости, который теперь висит в воздухе между нами, невидимый, но ощутимый для нас обоих.

И наконец, я встречаюсь взглядом с Кассианом. Он сидит так же неподвижно, как и тогда, когда я вошла, его поза – эталон выдержки и самоконтроля.

Но теперь, приглядевшись, я вижу мельчайшие детали. Глубже обычного залегающие тени под его глазами. Едва заметную напряженность в линии его губ. И в глубине его холодных, ясных, глаз я вижу что-то... новое.

Не тепло, нет, он никогда не будет теплым. Но признание. Присутствие. Оценка. Он видит меня, всюиспуганную, растрепанную, счастливую и смущенную, и фиксирует это.

– Я рад тебя видеть, Вера, – произносит он. Его голос ровный, но в нем, кажется, отсутствует привычная ледяная отстраненность. Это не эмоция. Это констатация факта, но факта, который, я чувствую, имеет для него определенный, измеримый вес.

Зеван, тяжело вздохнув, отрывает свою ладонь от моей талии. Его прикосновение будто оставляет на коже жгучий след.

– Пойду, смой с себя эту пыль, – бросает он хрипло и уходит, его тяжелые, усталые шаги гулко отдаются в звенящей тишине зала.

Я заставляю себя двигаться, сделать что-то нормальное, привычное.

Подхожу к Элиану, чтобы помочь с завтраком. Мои пальцы все еще предательски дрожат, когда я беру стопку тарелок. Я разношу их по столу, расставляю приборы, чувствуя на себе тяжелый, неотрывный взгляд Кассиана.

Он наблюдает.

Всегда наблюдает. Он – сканер, считывающий каждую мою микрореакцию. Воздух в столовой густой, от невысказанных вопросов, от напряжения, от историй, которые витают вокруг Зевана и Кассиана, осязаемые, как их синяки и запах дыма.

Когда мы все, включая вернувшегося в просторной мягкой футболке и штанах Зевана, наконец садимся за стол, тишина становится невыносимой, давящей.

Я откладываю вилку. Есть я не могу. Ком в горле размером с яблоко.

– Где вы были? – вопрос вырывается у меня, прежде чем я успеваю его обдумать. Голос звучит тише, чем я хотела, и предательски дрожит. – Все эти недели... Я так... – я обрываю себя, сжимая губы. Не хочу, не могу показывать, как сильно я волновалась.

Как каждый вечер прислушивалась к шагам в коридоре, как сердце замирало при звуке каждого пролетающего аэрокара, как ночами вглядывалась в звезды, представляя, где они сейчас.

Кассиан отпивает глоток кофе, не спеша, и медленно, с идеальным контролем, ставит фарфоровую чашку на блюдце.

– Нам пришлось... повоевать, – говорит он, и его слова падают на стол, как камни, тяжелые и неумолимые. Он бросает короткий, но невероятно выразительный взгляд на Лео, который, свернувшись клубком, беззаботно и сладко спит на своем любимом кресле. – За тебя. И за него.

Эти слова обрушиваются на меня всей своей невообразимой тяжестью, всей чудовищной реальностью, которая стоит за ними.

Они не просто уехали по рутинной работе. Они воевали. Сражались. Рисковали своими жизнями. И все это... Из-за меня. Из-за моего кота. Из-за нашего существования, которое оказалось кому-то настолько неугодно.

Я смотрю на Зевана, на свежий, лиловый синяк, украшающий его скулу. На усталые, но все такие же острые, сканирующие пространство глаза Элиана. На безупречную, как броня, выдержку Кассиана, за которой я теперь угадываю колоссальное напряжение и усталость.

И все мои страхи, все тревоги последних недель находят свое ужасное, окончательное подтверждение.

Я не могу найти слов. Во рту пересохло. Я просто сижу и смотрю на них по очереди. На этих троих невероятных, загадочных, могущественных мужчин, чьи жизни оказались намертво сплетены с моей по воле обстоятельств.

– Что? Что это значит пришлось повоевать за меня и за Лео?