Глава 24

Кирилл Кощеев (незадолго до событий прошлой главы) Вывернув вентиль душа на полную, надеялся заглушить шумом воды горечь недавнего диалога. Слова всё вертелись в клетке черепной коробки, как загнанные в силки звери. Кусали, драли наживо. «Почему именно сегодня?» Я давно уж терял веру в то, что найду спасение и избавление, но каждый раз что-то теплилось огоньком. Свобода манила. Хотелось избавиться от проклятущих этих цепей, скинуть рабские оковы Чернобогова палача и карателя, быть себе хозяином, не сдаваясь каждый раз в схватке с тьмой. Я многое был готов отдать ради этой свободы! Возможно, отвязавшись от Навьего леса, разорвал бы порочный круг, перестав всё больше походить на отца. Как же не хотелось становиться таким. До омерзения страшно было таким стать. Предать всё: семью, детей в вечной погоне за избавлением от тьмы. «Существует ли оно вообще, избавление это?» Кулак, резко врезавшись в кафель, медленно сполз по стене, оставляя за собой водянистые пенные потёки… что сложились в знакомое лицо. Зажмурившись, потёр глаза, забыв, что руки в мыле. Теперь их нещадно жгло. Матерясь, промыл водой, стараясь проморгаться. От мыслей о Ядвиге живот сводило судорогой желания, напомнив, что уж который день живу на сухпайке. Не стоило нос воротить, взял бы сегодняшнюю дурочку в поездке, и дело с концом. Так нет же. Не хотелось, мать твою! Сейчас тоже не хотелось, зато мысли о стажёрке напряжением прошли по телу. Я помнил тяжесть её дыхания, дрожь и тихие стоны. Помнил, как горячая влага обволакивала пальцы, дразнившие набухший от желания бугорок. Рука сама собой соскользнула на напряжённый член. Твою мать, докатился, Кощеев… *** – Нравишься ты ей дюже, сынок. – Пальцы застыли над пуговицей. Выгнув бровь, поднял взгляд на Мирославу. Настолько привык к скелетам в шкафу, что иногда даже забывал об их присутствии. – И не смотри так на бабку, не дорос ещё рожи корчить старшим, уж третий век живу! Живу – это, конечно, громко сказано, но спорить не стал. Любил её с детства так же сильно, как маму. Бабушка ушла за грань, когда мне было лет семь. Сама решила, что хватит с неё. Тогда дед помер, она за мужем и ушла. Теперь вот сидела временами в шкафу, присматривала, как заведено. Тем временем она продолжала: – Это сейчас я кости бесполые, а была женщиной, и взгляды эти ваши хорошо знаю. Наша девка, с потрохами наша, вот те зуб! – Костяной палец щёлкнул по клыку, бабушка рассмеялась. – Не наша она, ба, человечка. – Сам не ожидал, что в голосе столько горечи будет. Не хотел, Чернобог мне свидетель, не хотел. Да таиться от бабки смысла не было, она видела меня насквозь: и что сам не свой который день хожу, и видеть не могу, и не видеть, хоть вой с тоски! Вот правильно старшие говорят – вместе тесно, врозь скучно. Жил себе, как человек, пока не принесла её нелёгкая в наши края! Была бы еще своя, Навья, а то – человечка малахольная. Тронешь – рассыплется. – Много ты понимаешь. – Встав рядом, бабуля отпихнула мои руки и сама принялась застёгивать брошенные без внимания пуговицы. Как будто мне пять, мать его, лет. – Ну ба! – Возмущаться, конечно бесполезно. Мирослава фыркнула, закатив свои горящие красным глаза, но отошла, продолжая таранить меня молчаливым осуждением. – ЧТО?! – не выдержав этого взгляда, взорвался. И так пекло в грудине, сил нету, а ещё она со своими намеками. – Не ори на старших! Должен же кто-то тебе по башке твоей чугунной настучать, раз своих мозгов Чернобог не отжалел! Что ты маешься, дурья голова! Себе-то хоть не ври, чёрт РОГАТЫЙ. Невольно прошёлся рукой по голове, будто проверяя. Бабка расхохоталась. Искренне и весело. – Не отросли ещё, а будешь мяться, как вчерашняя целка, так быстро вырастут! Свято место пусто не бывает. Тим вьётся вокруг девки твоей – это ладно, он тебе не соперник. Другое дело Горыныч. Этот не ты, знает, чего хочет. В первый же день через костры прыгать её водил. И знаешь что? Руки-то не разжала девка твоя. Знал же, что провоцировала она нарочно, а купился. Сами собой сжались кулаки, глаза полыхнули красным, отсвечивая на заострившиеся скулы мёртвым огнём погребальных костров. «Не мог Светка…» А собственно, почему не мог? Спрашивал же, я сам сказал, что с такой, как Яда, никогда и ни за что. Не встанет у меня, видите ли. Как я там говорил «и задарма не надо». Идиот. Через костры он её водил прыгать! Как только слова эти достигли сознания, что-то внутри взвилось чёрной пеленой ярости. Убью! Моя она. Моя, и точка. – Не могу я ей рассказать, ба. Чужачка она. Куда ей. Проклятья все эти, драконы, волколаки, наместник бога смерти в женихи. – Горько усмехнулся, представив лицо стажёрки, заведи я песню про Навье царство. – Да и не моё это спасение, нет в ней света. Я б учуял, не дурак. – Ещё какой. – Бабка покачала головой, будто в самом деле знала что-то, что открыть не могла. – Хочешь стать как отец? Маяться всю жизнь, искать и не найти. Говорила я ему, чтоб не трогал Зарянку-то. Не его она судьба. Да кто ж старших слушает. Бабушка никогда не любила отца. Имела полное право, и я не осуждал её за то. – Свет, Кирилл, у каждого свой. У меня тот, у тебя этот. Как без света нет тьмы, так без тьмы нет света. Подумай дурной своей башкой и перестань себе врать. С каких пор у моего внука не хватает отваги правде в глаза посмотреть? Что ты бедной девке мозги пудришь? Тошно тебе без неё, так и скажи прямо! Что вы за народ, мужики?! – Бабка зло сплюнула себе под ноги. – Не видать тебе света, коль предашь себя и ту, что засела в сердце иглой. Носитесь как угорелые с проклятием своим, а читать не научились, дурни безграмотные. Не бывает в мире света чище, чем сияние любящего сердца. Нету любви – и света не будет. – Мама отца до смерти любит, толку-то… – Взаимной любви, дурила. ВЗАИМНОЙ. Иди уже, чтоб глаза мои тебя не видели такого неприкаянного. Иди, пока не увели девку-то. Сначала хотел возмутиться, мол, что ты про любовь свою заладила. Не моя песня точно. Не любил никогда и не планировал, но бабка будто мысли мои читала, сложила кости свои на груди, смотрела лукаво, с усмешкой, как в самую душу… А ведь и правда, вру себе который день. Мечусь, как зверь в силках, цепляюсь за собственную реальность, вырваться пытаюсь, а сил не хватает. «Ни сил, ни воли». Пренеприятное открытие разлилось по телу злобой. Вот ведь пошутили надо мной боги! В человечку! Разрисованную, как распоследний маргинал, наглую, бессовестную, перепробовавшую, небось, добрую сотню мужиков! От этой мысли хотелось убивать. Закрыть её в комнате и чтоб вообще оттуда даже нос не высовывала! Пусть бы не видел её никто, да слюни не пускал на чужое добро. Не к месту вспомнилось, как постанывала она, как тёрлась о мои пальцы в этом вот самом гардеробе. Зло рыкнув, схватил с вешалки пиджак и, не глянув даже на бабку, вылетел из комнаты. Где она? С Лихом небось, улыбается ему, шутит. Мне, зараза, никогда так не улыбалась. Смотрит как кусает! Чем я хуже Тимофея, спрашивается? Хлопнув дверью, на ходу накидывая пиджак, спустился в зал, злясь, что слишком много народу и нельзя просто открыть портал, выйдя к гостям из чистого воздуха. Пришлось, как смертному, пешком, на своих двоих. Медленно, мучительно медленно. А в голове по кругу бабкины слова: «Горыныч-то знает, чего хочет, через костры прыгали, за руки». Прищурившись, поискал крашеную макушку. До сих пор бесили кислотные эти цвета, а вот не мог её обычной представить. Какие у неё свои волосы вообще? Светлые? Тёмные? Да какие бы ни были! Не за волосы засела под кожу, отрава эта. – Кир, где Серый? – Не здороваясь, Волков поймал за локоть. – В душе не имею, сам ищи. – Недовольно рыкнув, злой, что задерживает меня, дёрнул плечом, скидывая захват. Заметил боковым зрением, что Олег пожал плечами. К грубости моей все Навьи давно привыкли. Боялись. Уважали. Знали, что если тьма возьмёт верх, то уже и сам себя не контролирую. Нет мне тогда ни родных, ни друзей. Каждому по заслугам отвешу по заповедям Чернобожьим. Знали бы они, как трудно потом, придя в себя, мириться с совестью, смотреть в глаза тем, чью волю смял Силой. Временами я завидовал Горынычу, он хоть не помнил поутру ничего, а мне с этим грузом жить. С каждым блядским разом всё тошнее прикрываться сучьим нравом, высокомерием и безразличием. Не оправдываться же, в самом деле… И ведь ничего не мог с собой поделать, бурлила тьма в крови, застила глаза и всё – полыхнуло красным заревом, и мозг отключился. Прощай, Кирилл Константинович, здравствуй, Кощей Бессмертный, наместник Чернобога, карающая рука для всех Навьих. Нашёл-таки, мелькнула яркая копна в толпе, резко развернулся, чтоб не потерять из виду, и врезался в какую-то куклу. – О-о-о! Ещё один красавчик в топ-десять. – Сплошь искусственная во всех местах блондинка, крутя вокруг себя телефон на палке, сделала пару моих фоточек. Я б ей эту палку да в одно место засунул! – Какого хера ты делаешь? – Выдрав из наманикюренных рук смарт, опустил экраном в пол, чтоб не светить рожей, давя на кнопку выключения. – Запрещено здесь снимать, ты правила читала вообще? Или не умеешь? – Злость закипала всё сильнее. Вместо того, чтобы Яду искать, нянчусь тут с идиотами. Один брата найти не может, другая правил не читает. Почему вокруг меня сплошные мудилы, а? Что за вечер такой дурной?! – Эй, чо за дела, твою мать. Это мой телефон! Верни, ты вообще кто такой?! Да ты знаешь, кто я? У меня там тысячи подписоты. Свидетели. – Девка так распиналась, что я и при желании-то не успевал бы отвечать на тупые её вопросы. А желания, к слову, не имел никакого, кроме свернуть ей шею, чтоб заткнулась. Выпустил Силу, зная, что в таком раздрае назад запихнуть тьму сложно, почти нереально. Но выбесила дурища, сил нет! – Тихо. Замри. – Кукла Барби окоченела. Пришлось взять её за руку, чтоб не рухнула к ногам от нового приказа. – И спи. – Голубые глаза сразу же закрылись, тело обмякло. Притянул к себе, прижав плотней. – Ивор, забери. – Безопасник в гражданском, следивший за порядком, тут же оказался рядом, приняв ношу с рук. – Узнай, в каком номере остановилась, отнеси туда, пригласи чистильщиков, пусть к утру с памятью поработают: ей стало плохо, она ушла к себе и уснула. Выполняй. – Уже даже не глядя на него, оправил пиджак, вновь ища Яду глазами. Упустил из-за дуры этой. Как она там сказала? Прямой эфир? Тысячи подписоты? Даже гадать не надо, ясно, кто её сюда приволок! Ну, Ядвига, найду, так поговорим! Всё тебе скажу, отравушка. Взгляд зацепился за мелькнувшую среди танцующих пару. Ядвига. И Светослав. Его рука медленно скользнула по тонкой спине, как ещё недавно мои собственные изучали каждый позвонок. «Сука! Убью». Выпущенная на волю Сила и так бушевала внутри, ища выхода. Что ей пара жалких приказов? Тьма хотела власти, утвердить своё главенство. Поставить на колени, сломать. Карающая по своей сути, она искала того, кто заслужил наказания. И нашла. Друг, предавший законы дружбы. Я пытался хвататься за реальность, напоминал себе, что сам говорил Горыневу об отсутствии всякого интереса к Ядвиге… тяжело вздохнув и выдохнув, почти победил в этой битве с тьмой… а потом Светослав наклонился к шее стажёрки, едва не касаясь губами, и мир затопило красным. Не помню, как оказался рядом, как оторвал Горыныча от Яды, тоже не помню. Она ведь человечка. Разве забыл Горыныч, чем закончился его роман с человеческой девушкой? Страх за Ядвигу, злость на друга – всё смешалось в тугой ком, ткнулось в горло, ища выхода. – Горыныч, сука! – Впечатав кулак под дых друга, я ещё хватался за разум, но уже потерял всякую связь с реальностью и бил наверняка, по больному. Хотел разозлить его, вынудить нарушить закон. Провоцировал, чтобы дать сжигавшей нутро Силе повод вырваться. – Василису угробил и за эту взялся? – Глаза Горынева вспыхнули огнём. Задело! Проняло так, что тяжёлый кулак моментально раскроил мне губу отточенным хуком. Светослав вырвался из захвата, тесня Яду себе за спину. – Серьёзно? Ты, блядь, её закрываешь? ОТ МЕНЯ ЗАКРЫВАЕШЬ, СВОЛОЧЬ?! Сам-то меньшее чудовище, а, Свет? – Злой рык, вырвавшийся из груди, – последнее, что помню. – ПРЕКРАТИ! – Через вязкую пелену бушующей вокруг тьмы прорвался знакомый голос. Узнал бы его в любом шуме. Кажется, даже оглохнув, и то услышу этот зов. Моргнул. Светослав, сломленный чистой Силой, стоял на коленях у моих ботинок. Из носа щедрой рекой текла кровь. Яда, злая, как чёрт, – между нами, сверкала глазищами своими. «Не так я хотел, чтобы ты на меня смотрела, Яда. Не так». – Хватит, Кир, остановись, ты ж убьёшь его. – Обернулся на голос. Волков-старший. Серёга. Держал меня за плечи мёртвой хваткой. Тряс, как будто это когда-то помогало загнать тьму назад. Дурак. Я ведь не слышал его. Не заори Ядвига, я бы не остановился. Убил бы. В затуманенный чернью мозг не сразу проникла эта мысль. Я только что чуть не убил лучшего друга. Того, за кого отдал бы бессмертие своё, если нужно. Вот этими вот руками чуть не убил! Поднял руки, смотрел на них, будто впервые видел. Перевёл взгляд на Горыныча. Тот тяжело дышал, не поднимая головы. – Уйди, Свет, Чернобога ради, уйди. – Перевёл пустой взгляд на Ядвигу. – Уведи его, Яда, сейчас. Отвернулся к Волкову, попытавшись собрать мысли, заполнить чем-то пульсирующую в голове пустоту, в которой эхом насмешливо звенело: «Убил бы. Друга бы убил». Каким-то чудом сдержался, чтобы не сдавить голову руками и не заорать, желая заглушить внутренний, насмешливый голос. «Замолчи, сука. Замолчи, твою мать. Пожалуйста…» Серёга поймал мой пустой, ошалелый взгляд, куда-то повёл, похер куда. Что-то говорил, а я не слышал. Ничего не слышал, кроме голоса внутри. «Убил бы. УБИЛ БЫ! За бабу. Горыныча». Что это, твою мать?! Вот где проклятие твоё, Кощей, а ты думал… Волков завёл в кабинет. В мой кабинет. Тоже был какой-то сам не свой. Что за день сегодня такой, блядь?! – Остыл? – По-хозяйски пошарив по шкафам, Серый достал два стакана, настойку хмельной травы. Первым сделал большой глоток. – Ты что творишь, Кир? Что на тебя нашло? Закрыл глаза, откинувшись головой на высокую спинку кресла. Молчал. – Тебе ли не знать, Серый. – Губы искривились в усмешке. Попал ты, Кир, как карась в рыбацкие сети. Дальше-то как?