Глава 62

Ядвига Темно… Темно, тихо и спокойно. Хорошо… Я пустота, я ничто, меня нет, и я есть везде. Ощущается странно и до жути приятно. Я – сама тьма. Вдали разномастными отголосками и шепотками отсвечивают отголоски странного, чужого мира: протяжный, нетерпеливый сигнал проезжающего мимо автомобиля. Он появляется и исчезает внезапно, разрывая мозг назойливым визгом. За ним следуют голоса. В их какофонии мне удаётся распознать голос мамы и бабушки, затем Серафимы, за ним визжит соседка, тётя Инна. По правде, она всегда звучит недовольно, потому что мы отказались арендовать именно её квартиру. Остальные смешиваются в неясный монотонный гул, из которого я изредка вычленяю чей-то конкретный: опять мама, бабушка, неожиданно папа, его голос я уже подзабыть, затем проскальзывают преподаватели, случайные знакомые… Они появляются и тонут в общем гуле. На задворках я слышу ещё пару голосов, но они звучат по-другому. Как будто не принадлежат миру асфальтированных джунглей. Кто это? Не помню… только имена: Елена, Маша, Заряна, Тим… Вновь накатывает спасительная волна тьмы, омывает разум своими очищающими от информационного мусора водами. Хорошо. Кто-то протяжно воет у самого уха… Морщусь. Зачем так шуметь? Невидимые путы сковывают тело, пронзительно впиваются в кожу, достают своими иглами до костей, якорятся, прорастая мелкими шипастыми отростками. Тянут… выворачивая наизнанку, тянут куда-то… Нет. Нет. Нет. Я не хочу в тот уродливый, каменно-металлический, сплошь лицемерный, жестокий мир. – ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! – ору во тьму. Она щерится до боли знакомой улыбкой и красным маревом глаз. Красным маревом… любимых, самых родных, самых желанных глаз. – Вернись. Вернись. Вернисьвернисьвернись, – сливается всё в одно слово, в один шёпот, в одну мольбу. – Я не хочу в этот мир. – А в другой? – спрашивает тьма. – Туда, где лес, тихая гладь озёр, где есть место чудесам и волшебству. – Разве есть ещё такое место? – шепчу недоверчиво. – Есть. – Тьма мягко касается моей ладони и ведёт к свету. – Тебе там понравится, Яда. В этом мире столько чудес. Хочешь посмотреть? – вкрадчиво спрашивает она. Неуверенно пожимаю плечами. – Тебе понравится, – продолжает соблазнять тьма, подталкивая к свету. Мы подходим к грани. Тьма клубится неясной фигурой у самой границы, а свет нещадно слепит глаза. Сильнее сжимаю отчего-то слабеющую руку, что вела меня всё это время. – Иди, Яда. Тьма отступает. – Стой… – тянусь следом за ней. – Погоди! А ты? Ты есть в этом мире? Ты со мной… Кир? – Я теперь всегда с тобой, – ладонь моей тьмы касается сердца. – Но дальше ты сама, колючка. – Нет! – хватаюсь за руку, все ещё покоящуюся у самого сердца, пытаюсь удержать, но свет беспощаден: тянет голодные щупальца к телу, опутывает серебрящейся паутиной, беспощадно отпихивает тьму. – Нет! Нет! Нет! – Жгучие слёзы застилают глаза. Тело каменеет, становясь вдруг немыслимо тяжёлым. Больно. Больно и страшно. Чьи-то сильные, горячие руки удерживают на месте, не позволяя встать. – Закрой шторы, – скомандовал мужчина. «Светослав», – идентифицировал лихорадочно работающий мозг. – С ней всё в порядке? «А это Сири…» – Не знаю. ,Прозвучало зло и неуверенно. Да уж, привыкший контролировать всё Горыныч вряд ли будет доволен… чем? Что происходит? Что УЖЕ произошло? «Кир!» Что-то страшное… Я почувствовала это. Мне стало больно. Невыносимо. В груди жгло.Потянулась ослабевшей рукой, укладывая её на бившееся испуганной птичкой сердце. Прищурилась, словно слепой котёнок. Очертания Сири и Света виднелись, как в тумане. Сплошные неясные тени. – Кир, – прошептала непослушными губами, но в гробовой тишине мой шёпот показался громогласным набатом. – Нет его, Яда, – выстрелом в ответ. У меня всегда вызывали слёзы эпизоды фильмов, где кто-то оплакивал умершего родственника или любимого. Все эти высокопарные слова и обещания. Я всегда плакала в кинотеатрах, поспешно вытирая слёзы, бегая взглядом по лицам зрителей, ища в них тех, кто тоже расчувствовался,чутко прожил сцену смерти… Как произошло на самом деле? Моё горе, моя утрата, мой рухнувший мир – всё осознавалось в гробовой тишине, окутанной могильным, стылым холодом. Не было стенаний и крика – я потеряла свой голос, не было мольбы к всем богам мира – я потеряла веру, не было желания шевелиться – я потеряла смысл. Бабушка и Кирилл. Два самых близких и родных человека. Оба лежали на полу бездыханные. Они ушли. Их больше нет. Подняла взгляд на разом постаревшего Горынева. Мы уже выяснили, откуда могла взяться «Чёрная смерть» в моём теле. – Что теперь? Её ведь надо найти? – По щеке скользнула одинокая слезинка. Сколько их было выплакано уже, до неё? Со злостью стёрла влагу рукавом. – Ещё раз повторяю, по закону богов не было никакого преступления. – Свет устало потёр лицо руками. – Не о Летавице сейчас думать надо… с телами решить вопрос, обряды… – Да класть на ваши законы! – за двоих возмутилась Сири. – Ты себя слышишь вообще, Слава?! Деваха эта ваша как минимум на пять статей начудила. Надо полицию вызывать, свидетелей опросить. Какие, к чертям, боги?! – За что мне это? – процедил под нос Змей, возведя глаза к потолку. – Одной дуры за глаза хватало, теперь две. – Ну так, – фыркнула, не отступая, Сири, – у кое-кого вообще три личности, в одной голове. Почти на каждую по дуре. Дадут твои боги, – передразнила его же интонацию, – и на третью, авось, ниспошлют. Ведь на всё воля ИХ, да? – Не гневи богов, Серафима. Подруга хмыкнула, демонстративно выставив Свету средний палец. Я сидела, наблюдая, как на моих глазах его ладони сжались в кулаки. Подняла взгляд, заметив, как ходили по скулам желваки, как глаза Горынева полыхали гневом. «Чудно, – отметила отстранённо, – и как он её терпит? Хотя с его сестрой и не такую выдержку можно натренировать». – Держусь из последних сил, чтобы пёрышки твои да не повыдёргивать. Не к месту и не вовремя хорохоришься. Сири разом сдулась, бросая виноватый взгляд на безжизненные тела. Прикрыв глаза, тяжело вздохнула: – Так… Первым делом надо поставить в известность родителей. Я не знаю ваши порядки, Светослав, поэтому, как всё сделать правильно… положусь на тебя. По-людски, – слова застряли в горле болезненным комом, сглотнула несколько раз, чтобы продолжить, но не получилось. Пелена слёз туманила взор. – По порядкам людей должен быть звонок в полицию и скорую. А дальше, – опустила голову, вспоминая, как проходили всё с мамой, когда хоронили папу, – дальше похороны, поминальный обед. – Нельзя Ягу и Кощея хоронить по вашим законам. – Я понимаю. Как быть тогда? – С властями вопрос решим. А с матерью твоей… есть средства, меняющие ощущение реальности. – Нет, я против того, чтобы она не помнила. – Это не отшибает память, для неё всё будет взаправду, и прощание, и похороны, всё как положено, Яда. Кивнула, изо всех сил готовясь задать следующий вопрос: – А Кир? – Вот с этим… Договорить Свет не успел, дверь в кабинет широко распахнулась, и спиной к нам, с кем-то треща по телефону, ввалился довольный Тимофей. – Да-да, – деловито соглашался он. – Хочу сюрприз им сделать, у меня друган терпеть не может эту ванильную няшность. За ним в помещение впорхнуло облако чёрно-розовых, совершенно готских по настроению шариков. Такое чувство, что их в связке было штук пятьдесят, не меньше. – Вот я и задумал совместить их цвета. У неё ж волосы в розовый выкрашены…. Выслушал в трубку ответ собеседника. Рассмеялся. – Прикинь, а я ещё и торт им зака… – Он обернулся, замолк, растерянно сморгнул, обводя взглядом всех разом, выпустил шарики, и они разлетелись, устилая потолок двухцветным покрывалом. – Твою мать, – прошептал он, отключая вызов. Трубка выпала из его рук, на прощание мигнув гаснущим экраном. Тим шарахнулся в сторону, опрокинул стоящую у входа вазу, и та, надрывно дзинькнув, разлетелась на мелкие осколки. Лиходеев, не отводя взгляд от лежащего на полу Кира, попятился в противоположную сторону, наткнулся на стул, споткнулся, пытаясь удержать равновесие, сделал пару шагов назад и, кувыркнувшись через низкое кресло, упал аккурат лицом к лицу с бабушкой. – Т-ТВОЮ МАТЬ! – заорал он, отползая подальше задом. Уткнувшись спиной в стену, полоумно всмотрелся в нас, остановил более осмысленный взгляд на Горыневе. – Чо ваще происходит, Слава?! – Балбес, – горестно вздохнул Змей. – О, а вот и третья дура на твою голову, – припечатала Сири. – Вернее, дурак.