Глава 2

Почти что убаюканный мерным движением саней, Антон сощурил глаза и блаженно потянулся всем телом. Однако тут же вспыхнувшая боль недвусмысленно напомнила ему, что теперь такую роскошь себе позволять нельзя.

Кряхтя, он поднялся и сел, постаравшись поудобнее пристроить свои изувеченные ноги, тепло укрытые овчиной, а потом, со вздохом отвязав небрежно накрученные на передок вожжи, подхлестнул размечтавшуюся о чем-то своем низкорослую крепенькую лошадку.

"Мечты!"

Именно они да собственное упрямство привели его к нынешнему положению. И все же как трудно оторвать глаза от плывущих в светло — фиолетовых небесах облаков!

Мать, когда он был еще ребенком, шутила, что глаза его, имевшие тот же чудной фиалковый оттенок, что и небо, оттого и стали такими, что ее старший сын чаще смотрел вверх, чем себе под ноги. Ведь у всех остальных его братьев и у сестры глаза были темные — цвета вспаханной земли.

Теперь мать уже не шутила, ведь ее первенец из чудака и мечтателя превратился в вероотступника и еретика. Да, он заплатил за свои ошибки и был достойно наказан за грехи, но все же…

Полная горечи улыбка искривила губы, зажглась в глубине глаз, сделав их темнее, словно где-то на горизонте между небом и бесконечным океаном собралась гроза. Сцепив зубы, Антон опять поменял положение ноющих ног.

Изломанные палачами конечности особенно мучили его осенью и зимой. Помогали только горячие болотные грязи долины Семи туманов. Он так мучился, что родичи сжалились и помогли построить в лесу на краю долины небольшой, но добротный дом.

Теперь чуть только начиналась непогода, Антон уезжал из родной деревни, чтобы жить здесь. Осенняя грязь, а затем глубокие снега иногда надолго отрезали его от родных, ведь на лыжах он был не ходок, но это не очень печалило изгоя, которым те сами сделали его…

Вот только мать и младшая сестренка… Да что поделаешь, раз судьба повернулась к нему не самой своей доброй стороной?! Или он снова богохульствует? Антон опять усмехнулся, качнув головой, и подхлестнул ленивую скотинку.

Он уже с нетерпением ждал того момента, когда сможет опустить рвущие больным зубом ноги в обжигающе горячую темную жидкость маленького грязевого озерка, ближайшего к его дому… Однако не прошло и пяти минут, как было припустившая лошадка опять пошла неспешным размеренным шагом, а глаза сами собой поднялись к небесам.

Сердце глухо бухнуло в груди и замерло. Яркая, словно раскаленная добела капля мгновенно рассекла безмятежный небосклон и до странности бесшумно исчезла за горизонтом.

— Что это? Что это было?

Антон даже приподнялся в санях, но тут же упал обратно — лошадь, взволнованная его движением, дернула, и он не удержал равновесие. Будто тысячи игл впились в изувеченные ноги, и, как это часто бывало теперь, боль мгновенно отрезвила его, напомнив слишком многое, чтобы вновь позволить себе…

Сцепив зубы, он решительно свернул в сторону дома, уже видневшегося сквозь голые ветви деревьев.

* * *

Как обычно, боль после посещения долины Семи туманов ушла. Теперь можно было наколоть дров, затопить печь и приготовить ужин. Тяжело ступая на правую ногу и приволакивая за собой негнущуюся левую, Антон вышел на задний двор и, невольно улыбаясь, подставил лицо под снежинки, такие крупные и неторопливые в спокойном воздухе раннего февральского вечера.

Впрочем, топор, давеча забытый в щербатом пне, а теперь с каким-то стыдливым намеком попавшийся ему на глаза, вновь вернул его на грешную землю.

Антон досадливо крякнул и покачал головой. Хорошо, что здесь некому было его украсть. Лезвие, однако, уже успело покрыться налетом ржавчины. Не выйдет из него настоящего хозяина. Даже пытаться не стоит.

Антона никогда не занимали ни жатва, ни сенокос, ни уход за животиной — все то, чем жили его родичи. Раньше он был неплохим кузнецом — магия огня и металла, то красного, раскаленного, то седого, остывающего, увлекала его.

Сделанные им вещи были надежны и красивы. Чудные петухи украшали коньки всех домов в селении. На каждом свой, со особым характером и, казалось, даже взглядом на жизнь, как и у хозяев самих жилищ… А та лилия, которую он выковал в подарок матери, получилась почти живой…

Теперь, после очищения, через которое его провели, Антон не мог стоять у наковальни. В руках играла силушка. Он и сейчас не напрягаясь гнул в кулаке подковы на потеху немногочисленной деревенской ребятне, а вот ноги…

Тогда из-за его упрямства пытавшие дошли почти что до самых бедер. И тут он сдался, сохранив свое драгоценное "мужское достоинство"… Но потеряв при этом человеческое.

Он струсил, отступил! И теперь всю жизнь будет расплачиваться за это. Болью и стыдом. Меченый! На всю жизнь меченый! Ни одна девушка или свободная женщина, даже если бы такие и были в деревне, не легла бы теперь с ним, чтобы родить ему ребенка… Стоп! Хватит!

Он опомнился, осознав, что опять стоит и хмуро смотрит в уже темнеющее небо. И хотя ему казалось, что мысли его при этом были полностью заняты его же собственной тоскливой долей, где-то подобно ночному комару над ухом зудело иное: чем была та самая падающая звезда, что видел он на пути к долине Семи туманов?