Глава 18

Действуя почти автоматически, Нэр оделась, собрала вещи Антона, а крест со смешанным чувством неприязни и почтения повесила себе на шею для сохранности. Дом встретил ее темнотой и промозглым холодом.

Нэр заперла дверь на засов, почему-то страшась собственного одиночества, и принялась разводить огонь в печи. То, что у Антона занимало считанные минуты, отняло у нее почти полчаса, но зато, когда огонь все-таки разгорелся, она почувствовала себя намного увереннее.

Это помогло ей решиться на то, чтобы пойти к оставленной ей во дворе лошади. Отстегнув пряжки, крепившие оглобли саней к конской упряжи, Нэр завела покорную животину в стойло, вытащила у нее изо рта железную штуковину, которая однозначно помешала бы ей есть.

Задала корму, а после так и оставила, отчетливо понимая, что если ей и удастся снять с коняги узду полностью, то завтра, когда придется ехать за Антоном, она просто не сможет водрузить ее обратно на лошадиную морду.

Ужасно хотелось есть, но готовка в этот момент была явно выше ее сил, а потому, утешая себя тем, что тот, кто спит, все равно что обедает, Нэр, угрюмо сопя, забралась в холодную постель.

Заснула она нескоро, но зато какой ей приснился сон! Сновидения и так-то нечасто посещали ее, а уж если что и виделось, то чаще всего это были такие страшные вещи, что лучше бы их не запоминать никогда. Это же видение было наполнено светом и теплом.

Во сне она тоже была ужасно голодна, но это как раз было совсем не удивительно — когда тебе пять лет, и ты растешь не по дням, а по часам, есть хочется практически всегда.

Был ранний вечер. Заходящее солнце заливало теплым и желтым, как топленое масло, светом всю небольшую, но уютную кухню их дома. Отец и старшие браться Нэр должны были скоро вернуться домой к ужину, и она помогала маме приготовить для них еду — мать наварила целую кастрюлю картошки в мундире для картофельного салата, и Нэр было поручено почистить ее. Что она и делала со всем доступным ей прилежанием.

Но картофелины были такими вкусными, а ей так хотелось есть… Она не рискнула съесть картофелину целиком — тогда мать не досчиталась бы ее и наказала, а вот откусить кусочек… Точнее по кусочку от каждой…

Тогда мать отругала ее и отправила в наказание в постель чуть не на два часа раньше обычного срока, тем самым оставив без ужина.

Нэр всплакнула, потому что была убеждена: отец сильно рассердится на нее и накажет еще строже. Но этого не произошло, а много позже, уже ночью, когда домашние улеглись в постели, но Нэр не засыпала, все еще с трепетом ожидая наказания, она услышала, как в соседней комнате родители переговариваются шепотом и с нежностью смеются над чем-то…

Нэр проснулась и долго не хотела верить, что ее нынешнюю и то светлое видение разделяют годы и смерть, смерть, смерть. В том числе и смерть всех самых близких ей людей. Такая страшная и несправедливая. Невольным свидетелем которой она стала.

После для девочки, занесенной в списки тех, кого все-таки удалось эвакуировать с захваченной Драгаром Эллирии, как Нэр де О (длинная по местным традициям фамилия родителей просто не влезала в узкую графу), осталась только месть…

И вот теперь, после стольких лет, когда она наконец-то поняла, что вновь может чувствовать, и, главное, осознала, что эти чувства не приносят одну лишь нестерпимую боль, рядом опять возникла тень Драгара!

Но только теперь она не беспомощное дитя, что бы ни показывало ей зеркало, и вполне сможет постоять за себя! И за себя, и за тех, кто ей дорог, и за человечество в целом, черт побери!

Нэр встала, быстро оделась, вновь растопила все еще теплую печь, сварила чугунок картошки в мундире и съела ее, макая в крупную соль. Причем делала она все это так сосредоточенно, что сторонний наблюдатель мог бы решить — действо это для нее священно, как молитва. Впрочем, кто знает, может, так оно и было…

Когда чугунок опустел, Нэр встала и, немного задвинув заслонку на печи, оставила дрова медленно догорать, как это всегда делал Антон, а сама вышла в предрассветные сумерки.

* * *

— Сегодня мой сиург разговаривал с кем-то и смеялся.

— Разговаривал? Смеялся? А ты не ошибаешься, Движущий?

— Я бы рад сказать, что да, но не могу, Направляющий.

— И кто это был? С кем он сумел вступить в контакт, потому что ведь до сих пор…

— Да, до сих пор ничего, кроме панического страха в ответ на свои заигрывания он от местных не получал, а потому даже перестал пытаться вступить в контакт. Но теперь… Самое скверное, что он отказывается сообщить, кто это был.

— Припугни. Мне ли тебя учить?

Драмирр подавил острое желание быть непочтительным. Все-таки правы те из Мудрых, кто утверждает, что личность носителя накладывает существенный отпечаток на истинную сущность драгара, даже если он достиг высокого уровня Мудрости.

Возможно, именно поэтому Мудрые так редко пользуются телами-носителями. При этом они лишают себя очень многого. Например, всей прелести разнообразных физических ощущений, которые способны дать тела различных рас. Но зато сохраняют личность истинного драгара в неприкосновенности.

— Конечно, я припугнул его, — Драмирр сделал все, чтобы никак не выдать накал чуждых для любого драгара эмоций. — И более чем жестко. Не помогло. Подобное произошло впервые, и именно это тревожит меня, Направляющий. Нэр де О…

— Это паранойя, Движущий. Она сгорела, слава Несущей. Так давайте наконец-то забудем о ней и перестанем шарахаться от старого пугала. Я приказываю разобраться с инцидентом в самые короткие сроки. Жду вашего доклада.

Экран погас после того, как собеседник отключил связь, но Драмирр какое-то время еще стоял возле него и задумчиво смотрел в темное стекло, в котором видел теперь лишь искаженное отражение лица своего тела-носителя.

— Все так… Все так… Вот только почему у меня такое чувство… — он не договорил и, глянув искоса на подчеркнуто занятого чем-то своим Уойни, вышел, чтобы отдать распоряжения.

Если отбросить собственные ничем не подтвержденные подозрения, то единственным человеком, с которым мог вступить в контакт сиург, был чудаковатый сын той женщины… Драмирр хмыкнул, припоминая. Кажется, Марта назвала его Антоном.

— Что-то давно я не проведывал свое стадо, — проворчал он, направляясь к казармам. — Мясо быстро портится, если его не хранить в должных условиях.