Глава 33

Отец Борис тоже пребывал в задумчивости. Сидя в ободранном кресле перед покрывшимся сетью мельчайших трещин обзорным экраном в рубке бывшего транспортника, ставшего теперь обителью Бога, он внимательно изучал собственные руки, сжимавшие распятие.

Он не молился, нет. Хотя мысли его по силе были сродни молитве. Он думал о странной девушке, которую привел с собой в деревню Антон Снег.

Она была юной и хрупкой, но в то же время страшила его.

Да, перед собой нечего было изворачиваться. Нэр де О пугала так, как это удавалось до сих пор только Драмирру. Священник плохо понимал, в чем тут дело. Казалось бы, ну чего страшного в ней может быть?

Впрочем, внешность обманчива, правду следовало искать во взгляде. А взгляд ее был таким, что у отца Бориса вставали дыбом короткие рыжеватые волоски на руках.

Да, факт оставался фактом, он боялся ее, или, вернее, того огромного и страшного, что, кажется, стояло за ней. И именно этот страх натолкнул его на мысль, что Нэр может стать серьезным союзником в том случае, если он надумает…

Нет, от одной мысли об этом жуть брала. Сладкая жуть.

«Драмирр Всевидящий! — отец Борис фыркнул. — Как же — Всевидящий! Хотя…»

Порой ему действительно становилось известно такое, о чем никто, кроме очень узкого круга людей, и слышать не должен был. Шпионы? Несмотря на то, что отец Борис был человеком глубоко верующим, а может быть, именно поэтому, он не верил ни в божественную, ни в дьявольскую сущность Драмирра.

Почему? Он бы это и сам, наверно, не смог бы объяснить, но факт оставался фактом. Отец Борис не верил, что Драмирр посланец небес, и в ту пору, когда он выглядел иначе — был полным блондином, ни после того, как стал стройным и темноволосым. Даже особенно после того, как тот сменил личину.

Этот удивительный факт — смена внешности (а в том, что личность осталась прежней, сомневаться не приходилось, на то было немало доказательств, которые повергли многих его односельчан в религиозный трепет), окончательно убедил отца Бориса в том, что перед ним существо смертное. А значит, к высшим — божественным или дьявольским — силам не имеет никакого отношения.

И отношение к Драмирру Марты — молодой женщины, которую он привел с собой сразу после смены личины, — лишь подтверждало эти мысли.

Немало часов отец Борис провел в комнате для исповедей, беседуя с Мартой, пытаясь разговорить ее, заставить открыться. Возможно, именно эти долгие беседы помогли ей вернуться к жизни. Хотя, конечно, не последнюю роль в этом сыграл Сергей Снег и то, что женщина так быстро забеременела от него.

Именно от Марты отец Борис впервые услышал, что мир огромен, и они совсем не одиноки в нем…

Он не поверил, решив, что это просто бред, помутнение рассудка, вызванное смертью родственников. Не верил и тогда, когда приказал пытать ее сына-еретика, чьи бесовские идеи, несомненно, были вызваны рассказами матери. И не хочет верить теперь. Но логика… Что поделать с логикой?

Идея огромного мира вокруг, населенного многочисленными и разнообразными существами, объясняла все. И существование Драмирра, и появление незнакомок, которые после сексуального контакта с односельчанами отца Бориса расцветали у них в паху розовыми цветами смерти, и, наконец, то, откуда могли прийти в деревню как сама Марта, так и Нэр де О…

А раз появились одни, могут появиться и другие. И один бог ведает, чем это может обернуться.

Отец Борис вздрогнул, взгляд его с испугом шарахнулся от сплетенных вокруг распятия пальцев. Еще минуту он сидел, хватая воздух раскрытым ртом, а потом вскочил с кресла, торопливо опустился на колени и принялся горячо молиться, прося прощения за свои кощунственные мысли.

Даже Антон Снег в своих речах не заходил так далеко, как он только что, а ведь за них его пытали, а потом клеймили… И самое ужасное, что священник прекрасно понимал — это безличностное "пытали", "клеймили" было хорошо для проповедей, но он-то знал, что на самом деле лицо палача было всем прекрасно известно и принадлежало ему самому…

Где-то в глубине души отца Бориса была скрыта простая, но горькая мысль. И как бы далеко и тщательно он ее ни прятал, горечь ее все равно всегда чувствовалась, стояла во рту, жгла горло.

Это была мысль о том, что Антона он мучил за собственные греховные помыслы. Да, он терзал парня так жестоко только потому, что ему казалось тогда — если он заставит отречься от своих идей Антона, ему удастся искупить и собственную вину…

Отцу Борису давно пора было брать себе ученика — мальчика, который еще был чист телом и душой. Следовало подготовить его для того, чтобы после смерти самого Бориса, тот смог занять место духовного пастыря селения. Но решиться на это было трудно, почти невозможно.

Чему он сможет научить этого ребенка? Что скажет ему, если сам уже ни в чем не уверен?..

* * *

Антон проснулся и резко сел, разбудив при этом лежавшую рядом Нэр. Сон, привидевшейся ему, был так страшен, что сердце до сих пор судорожно билось где-то в горле.

Он уткнулся лбом в согнутые колени и попытался отдышаться. Рука Нэр легла ему на плечо, заставив вздрогнуть.

— Что случилось?

— Сон. Мне приснилось, что я… Что ты… И они все… — его опять затрясло.

— Не рассказывай, не нужно, — тихо попросила Нэр. — Так будет лучше.

Она слишком хорошо помнила сон Антона, в котором тот увидел Аарха. Странно, что сам Антон из того видения, похоже, не сделал очевидных выводов, к которым уже давно пришла Нэр — что сны эти не были играми фантазии спящего человека, а именно видениями.

Антон видел то, что происходило или должно было произойти в скором времени.

Мысль эта пугала, но была, похоже, единственно верной. Нэр знала о том, что под эгидой Генштаба Лиги человеческих миров уже много лет работал институт, в котором высоколобые ученые изучали явления, подобные тем, что демонстрировал Антон.

Знать заранее, что всех ждет, было делом для военных слишком соблазнительным, чтобы подобные факты остались без внимания. А потому при институте была создана постоянно пополнявшаяся группа из людей и котов (собакоголовые почему-то таким даром не обладали вовсе), которые, как считалось, имели дар предсказателей. Похоже, Антона туда приняли бы с распростертыми объятиями…

Что же он увидел на этот раз? Явно что-то малоприятное — вон какой перепуганный сидит…