Глава 18. Кейт

Тем же вечером Цербер снова распахивает дверь комнаты и кивком головы велит мне выйти. Я поднимаюсь с кровати, на которой весь последний час пыталась просчитать свои шансы и чего мне ждать теперь.

Когда встаю рядом с ним, амбал вдруг перекрывает мне выход и кивает за спину:

— А бабки?

Сцепив зубы, возвращаюсь за стопкой Бенджаминами на подоконнике. Кажется, ухмылка на губах Франклина стала еще более саркастичной, чем раньше, хотя это и невозможно.

Пихаю всю пачку в широкий карман толстовки и исподлобья смотрю на Цербера. Интересно, зачем мне брать деньги с собой? Но он не дает никаких ответов. Отпускает руку, которой перегородил проход, и уходит, зная, что мне не остается ничего, кроме как следовать за ним.

В доме хлопают двери и гремят голоса. Я сразу чувствую, как изменилась атмосфера — из расслабленной в напряженную, резкую, пропахшую порохом и потом десятка мужчин.

До меня долетает голос Медведя.

Я не сразу узнала его, настолько его голос искажен гневом. Медведь отдает резкие, короткие приказы. Я вслушиваюсь, но мне ни о чем не говорят его слова. Похоже, это какой-то шифр для своих.

Даже сейчас голос Медведя — звучит для меня как чистейший порок. Хриплый, с опасными разъяренными нотами. Суровый и грубый, как север с его низкими температурами. Или как взгляд Ворона.

Они оба хоть и разные, но все равно очень похожи друг на друга. Не может быть иначе. Слишком много времени провели бок о бок. Слишком через многое прошли, чтобы продержаться и выжить. На этих улицах Чикаго власть сосредоточена не в руках полиции, именно Медведь и Ворон держат эти кварталы за яйца. А Белласта посмел усомниться в их власти.

Никто не вечено, и власть над этими районами самый переходящий вымпел, за который готовы умирать и проливать кровь люди, которым нечего терять. Если они послужат мафии и умрут, то их оставшиеся в живых семьи получат деньги, о которых до этого не смели и мечтать. Они верят мафии больше, чем правительству. Ненавидят полицию и никогда не сдадут тех, кому служат, ведь все знают, какая участь уготована предателям.

Ворону и Медведю все равно нельзя оставаться долго на одном месте.

Уже несколько лет они находятся в федеральном розыске, хотя это не мешает им оставаться в родном городе и буквально уходить из-под носа полиции. Федералам все еще не по силам загнать их в ловушку, из которой они не смогут выбраться. Главарей мафии взять не так просто, они скользкие и вертлявые, как ужи. Все знают, что они платят тем патрулям, которые иногда появляются в их районах, и пока все идет тихо и спокойно, они будут закрывать глаза на распространение наркотиков и покровительство борделям.

Пока.

Но все может измениться теперь, когда Белласта пошел против Медведя и Ворона. Они должны ответить ему тем же, и может быть, даже уже сделали первые шаги к этому. Они не только трахаются все время, как могло показаться.

Будучи в розыске, им нужно очень аккуратно планировать выпады и атаки против Белласты, которые по итогу могут обернуться против них самих. Мафия — их семья, которой у них никогда не было. И лучшие друзья, которые, тем не менее, могут предать в любое время.

Им приходится жить с этим.

Не верить никому и бежать каждую минуту своей жизни. А мы и так задержались в одном доме, поэтому в этом бегстве нет ничего удивительного.

Цербер ведет меня на улицу через кухню, все поверхности которой заставлены пустыми коробками из-под пиццы, грязными пепельницами, а снизу рядами выстроились пустые бутылки из-под самого разнообразного алкоголя. Здесь были с десяток мужчин, и одно слово Медведя или Ворона, и я досталась бы им.

И тогда со мной уж точно никто не стал бы церемониться.

А еще, похоже, они и сами питались не лучше, чем я. Бургеры из ближайшей забегаловки мне приносил Цербер и наверняка не по собственному желанию. Но сегодня он не приносил мне вообще никакой еды, и даже от вида пустых коробок из-под пиццы, мой живот сводит спазмом. Но мы проходим мимо и выходим через заднюю дверь во двор, где воздух состоит почти целиком из выхлопных газов, а из-за шума взведенных моторов не различить слов. Кругом байки и байкеры, они не смотрят на меня, но и не отворачивают лиц, значит, даже не боятся, что я могу запомнить их. Впрочем, на многих платки и шлемы, которые скрывают их лица полностью или частично.

Для них я просто подстилка их боссов. Очередная из многих других.

Цербер заталкивает меня в машину и остается ждать дальнейших приказов. Вдали вижу главный вход дома, и как на пороге появляется Ворон. На нем тоже кожаная куртка, а в руках шлем. Я не вижу, как он садится на байк. Только слышу, как рев моторов возрастает, а после скрипят ворота, и железные всадники устремляются прочь. Они никогда не ездят вместе, снова вспоминаю я. И значит, есть шанс, что Медведь снова поедет со мной.

Но на этот раз все иначе, и даже дом мы покидаем в спешке, а не как в тот раз бордель. Медведя я слышу еще раньше, чем вижу его самого. Он продолжает отдавать приказы. И потом спрашивает у Цербера, где Ворон.

— Уехал.

— Гребанный интроверт, — ругается сквозь зубы Медведь.

Садится в машину, но даже не смотрит на меня.

Цербер на этот раз сам садится за руль, а еще в этой машине нет пуленепробиваемой и звуконепроницаемой перегородки, как в той другой, на которой мы ехали из борделя.

— Ты должна выпить это.

Медведь раскрывает передо мной ладонь. Я вижу крохотную синюю таблетку.

— Почему?

— Чтобы не видеть дорогу. Или табелтка, или мешок на голову и прикладом по голове. Выбирай.

Он сдерживается, чтобы не орать, как орал пять минут назад во дворе, хотя я не понимаю, зачем ему сдерживаться, общаясь со мной. Еще он впервые не смотрит на меня, пока говорит. Взглядом он сканирует двор так, словно напасть на нас могут в любой момент. Может быть, так и есть. Иначе не было бы этого ночного бегства.

Я беру крохотную таблетку и глотаю.

Одна таблетка не сделает из меня наркоманку. Наверное.

— Умница, — кивает Медведь. — Ты ела сегодня?

— Нет.

Он резко оборачивается и впервые смотрит на меня. Но тут же переводит взгляд на водителя.

— Какого хера?! — тогда же рявкает он. — Я велел кормить ее!

Чувствую себя любимой золотой рыбкой, которую оставили соседу, а тот забыл насыпать ей корма.

— Прости, Медведь, — пожимает плечами невозмутимый телохранитель. — Но Ворон сказал не спускать с нее глаз, пока в доме посторонние. Думал, сгонять вечером… Но вот. Мне ждать или ехать?

— Нет смысла ждать, — отзывается Медведь. — Поехали. Ее вырубит даже быстрее, чем я думал, раз на голодный желудок приняла.

Цербер заводит мотор, на дорогу перед нами конвоем выезжают еще мотоциклисты. Я пытаюсь держать глаза широко раскрытыми, чтобы хотя бы на этот раз увидеть, куда меня везут, но скоро понимаю, что перед глазами уже все плывет.

Медведь обнимает меня за плечи и притягивает к себе на колени. Что? Он хочет, чтобы я делала ему минет в таком состоянии? Мир качается, как будто я в самом деле оказалась на дне аквариума.

— А ну не дергайся! — бросает он. — Ничего не будет. Ляг и успокойся. Не хочу, чтобы ты треснулась лбом об стекло, когда тебя вырубит.

Я роняю потяжелевшую голову ему на колени и очень хочу сказать, что уложи он меня на колени раньше, я бы все равно ничего не увидела бы, так что не стоило травить таблетками, но язык не слушается.

— Поспи, Кейт, — тихо говорит Медведь. — Все равно дорога долгая.

Я все равно держу глаза широко раскрытыми, но бесполезно — зрение только ухудшается. По краям уже нет четкости, которая все еще остается в центре, куда я направила взгляд, но и это ненадолго. Нам далеко ехать, и за это время я обязательно подметила бы хоть какую-то деталь, если бы следила за дорогой.

Медведь зарывается пальцами в мои волосы, ерошит их движением, которое моментально отзывается болезненным уколом в сердце.

Я закрываю глаза.

Не говоря ни слова, Медведь просто стирает слезы с моих щек большим пальцем, а я проваливаюсь в неглубокий сон, сквозь который все равно слышу, как Медведь координирует поездку по рации и телефонам, но не могу разобрать ни одного гребанного слова.

Может быть, это от того, что все это время он продолжает рассеяно и нежно гладить меня по волосам. И, наверное, будь они все еще того же ярко-розового цвета, он бы обязательно узнал во мне ту упрямую малышку Пинки Пай, которая однажды выпросила у него свой первый поцелуй.