Глава 19. Медведь

По дороге кортеж Ворона попал в засаду.

Организовал ее, без всякого сомнения, Белласта. Я не знаю, как им удалось узнать путь нашего следования, который до последнего держался в секрете, но если среди нас завелась крыса, нужно ее вычислить, как можно скорее.

Ворон приезжает в точку сбора куда позже уговоренного срока, уже глубокой ночью. Они вынуждены были изменить маршрут и добирались дольше запланированного времени.

Он цел. Хотя в его отряде не достает теперь нескольких человек.

Войдя в дом, Ворон сразу направляется к бутылкам с алкоголем. И пьет водку, прямо так. С горла. Делает несколько глубоких глотков, после сбрасывает с плеч кожанку. И я вижу, что какая-то пуля все-таки оцарапала его плечо.

Этот дом меньше, уютнее, но он все такой же чужой. И ничего не значит для нас, как и десятки других до него. Мы оба привыкли к тому, что нельзя привязываться к вещам, людям, домам, но так и не нашли в себе силы избавиться от Кейт.

Или я не нашел. Не знаю.

Ворон замкнулся в себе и, кажется, только рад выбросу адреналина в сегодняшней погоне. Он не умеет выпускать пар и привык держать эмоции под контролем. Секс был тем немногим, что помогало ему сбрасывать напряжение.

Ворон падает в глубокое викторианское кресло напротив зажженного камина, стягивает с себя футболку и обрабатывает рану на плече прихваченной из бара водкой. Потом делает еще один глоток прямо с горла.

Я смотрю на огонь и жду. Но Ворон чертов кремень и там, где я бы взорвался и разнес половину дома, его чувства выдаст только кривая усмешка на лице.

Но уже через пять минут его стойкость дает трещину.

Ворон бросает беглый взгляд на спящую на диване Кейт.

— Почему она до сих пор спит?

Может, это водка сделала его более разговорчивой, может быть, она сняла хоть один из тех замков, за которыми Ворон прячет свои эмоции.

Ее голова так и лежит у меня на коленях. Я вынес ее из машины на руках сам, не позволил это сделать Церберу. Мне проще. У меня нет сто тысяч предубеждений и двести кодовых замков, за которым бьется сердце.

— Она ничего не ела. Ее вырубило сильнее, чем я рассчитывал.

Не говоря ни слова, Ворон снова пьет.

Наверное, у него были в роду русские. В моменты отчаяния его единственный выход — это именно водка.

Ворон никогда не пьянеет так, как я. Это меня он вытаскивал на себе со всех вечеринок. Это он сказал, что я сопьюсь быстрее, чем смогу хоть что-то изменить на этих улицах, если не перестану нажираться каждые сутки. Он стал моей единственной семьей, которая у меня была.

Он всегда говорил, что нам нельзя ни к кому привыкать. И приближать к себе. Но почему-то мы оба забыли, что у нас есть мы сами.

Мы уже нарушили это правило.

А где двое, там легко может стать трое?…

Ворон останавливает свой взгляд на Кейт, и на его лице играют желваки. Если он продолжит держаться от нее подальше, это кончится очень плохо.

— Я хочу разобраться, кто стоит за этой засадой, в которую мы попали сегодня.

Ну вот.

Первым лезть на рожон. Уже началось.

— Мы с тобой слишком расслабились!

На самом деле, нет. Но Ворон никогда не признается в том, что даже у таких, как мы, могут быть слабости.

Я продолжаю молча перебирать ее темные волосы, которые отливают красным в свете настоящего огня в камине.

— Какого черта ты теперь всегда молчишь, Медведь?!

Кажется, теперь мы поменялись местами. Ворон орет, я молчу. А причина спит на диване, сложив ладони под щекой, и знать не знает, что сделала с нами.

Ворон вскакивает на ноги, подхватывает бутылку и швыряет ее в портал камина. Пламя моментально взмывает к каминной полке, лижет нечищеный от копоти пыльный мрамор. Мне плевать.

Ворон может спалить этот дом хоть к чертям собственными же руками. Никому из нас все равно до него нет никакого дела. Просто декорации. Найдем еще одно такое же пустое убежище.

— Помнишь, Бекхэма*? — говорю я. — С которым мы как-то застряли в Египте с той партией пушек для Ближнего Востока.

Ворон кивает, еще не понимая, куда я клоню.

— Он потом в такое беспросветное дерьмо ввязался, ты не представляешь, — продолжаю я, проводя по шелковым волосам Кейт. — А потом он встретил женщину и захотел все исправить. Я встречался с ними в Тунисе до того, как он шагнул в Преисподнюю.

— И что потом?

— У него все получилось. Сейчас Бекхэм строгает детишек в Британии и помогает малолетним преступникам в тюрьмах.

Ворон падает обратно в кресло, а после сгибается, запуская пальцы в волосы.

— Она соврала, — глухо произносит он. — Соврала, а мы до сих пор не можем понять, в чем именно. Как два придурка, мы верим ей на слово, а она вертит нами, как хочет.

— Знаю. Но я все еще верю ей.

— Но твой итальяшка узнал ее, Медведь! Сразу же, как только она вошла в комнату! Откуда, мать твою, он мог знать ее, если она не работала в борделе? Как он мог узнать ее, если она говорит, что ни с кем не трахалась?

— Я уже отправил парня проследить за макаронником, Ворон. Разберемся.

— А если бы в засаду попала машина вместе с ней? — Ворон кивает на спящую Кейт. — Напомнить тебе, как именно арабы убили Саиду, с которой мы спали? Только за то, что она раздвинула ноги перед нами, Медведь, а не перед мужчинами своей крови. Только за это.

— Думаешь, я забыл?

— Так какого черта ты продолжаешь таскать ее за собой? Ее ждет та же участь.

— Хочу узнать правду.

Ворон прищурился и показал на меня пальцем.

— Не-а. Ты просто хочешь ее трахнуть. И плевать тебе на правду, чувак. Будь она хоть агентом ФБР, тебе по хрен. Ты просто хочешь ее трахнуть!

— Как будто ты не хочешь, — пожал я плечами.

Ворону хотя бы хватило мозгов больше не заливать о том, что он ее даже не хочет.

— Хочешь знать, что я делал с ней той ночью? — спросил он.

Проклятье.

— Нет.

— А вот и к черту твое «нет»! — выплюнул Ворон и отвернулся к огню. — Я даже не заставил ее отсосать, Медведь. Это она кончила мне на язык. И мне понравилось. Я уже давно ни одной женщине не доставлял удовольствие, ничего не требуя взамен. Просто так. Знаешь, почему я это сделал?

— Я все равно не слушаю твой пьяный бред.

— Еще как слушаешь, — заверил меня Ворон. — Я же вижу. Я приревновал ее к тебе, Медведь! К тебе! Шалаву, которую мы и так должны были разделить на двоих. Я захотел стать у нее первым и единственным. Что будет, если в следующий раз я возьмусь за пушку и пристрелю тебя из ревности, если она выберет тебя? Я боюсь… Я, мать твою, никого давно не боялся, а теперь боюсь самого себя. Она может разрушить все, что у меня есть.

— У нас ничего нет, Ворон. А чтобы разрушить нашу дружбу, этого мало.

— Думаешь?

— Уверен. Я приревновал ее к тебе за одну какую-то гребанную улыбку. Тем же вечером. Потому и ушел. Мне она так никогда не улыбалась.

— А она не хотела, чтобы ты уходил, Медведь! Когда я это понял, то слетел с катушек из-за этого. Но оставлять ее рядом с нами — это путь в один конец. Я не хочу терять. Снова. С меня достаточно этого дерьма.

— Что ж… Я не отпущу ее без секса. Рыцарем я никогда не был, Ворон. Не станешь первым ты, стану я.

Он снова закрыл лицо руками и покачал головой.

— Уверен, она не так проста, как кажется. Есть что-то, что не дает мне покоя, как будто я знал ее раньше… Но я бы запомнил, если бы уже имел дело с этой девственницей. Столько головной боли, сколько доставила она, еще ни одна женщина не доставляла.

Это так.

— Кейт… — задумчиво повторил Ворон. — Ее зовут Кейт, и она сказала, что ей двадцать один…Так кто же ты, черт возьми, такая?…

Я смотрел на отливающие багрянцем волосы, рассыпанные по моим коленям. На длинные ресницы. Подрагивающие во сне веки. Впервые рядом с нами ее лицо было расслаблено, а дыхание было ровным. Чтобы добиться этого, нам пришлось накачать ее снотворным, в нормальном состоянии она бы опять тряслась, как осенний лист.

Я будто впервые увидел спящую на моих коленях девушку и мое сердце пропустило удар, а яйца явственно сжались.

Она выросла, перекрасила волосы, но, по сути, не сильно изменилась за эти годы. И осталась такой же упрямой, какой и была, и с годами стала только красивее.

Я шумно выдохнул сквозь стиснутые до скрежета зубы.

Ворон мигом остановил на мне взгляд.

— Что такое?…

Я посмотрел на него:

— Мы с тобой два идиота.