Глава 5. История заклятия, рассказанная о человеке, который всё испортил

Некоторое время назад

Ботьо рассказывал хорошо.

В смысле, весьма честно. Без прикрас и попытки выставить хозяина лучше, чем он был. Я это оценила. Человек, в данном случае петух, рассказывающий правду о людях, которых уважает, вызывает больше доверия, чем тот, кто их обеляет.

Мы сидели в кузнице. Я чистила инструменты, Ботьо сидел на чурке и делился историей. Горн я пока не разжигала. Просто перебирала, что есть, раскладывала по местам, привыкала к пространству. Руки работают, голова слушает. Хорошая система.

— Огнян не был злым, — начал Ботьо, и гребень дёрнулся. Кажется, привычка, заменявшая вздох. — Это важно понять. Он был… пустым. Знаете, бывают люди, которые не думают о других не потому, что ненавидят, а просто другие для них не существуют по-настоящему. Как мебель… Вот стул, вот стол, вот человек. Всё одинаково.

— Бывают, — подтвердила я. — Неприятные люди.

— Неприятные, — согласился Ботьо. — Но не злые. Злой — это когда знаешь, что причиняешь боль, и продолжаешь. Он не знал, просто… ну, не смотрел.

В общем, началось все со старого дерева, как я уяснила из рассказа. Дубу двести лет, стоял он на краю господского леса и был домом самодивы Велы столько, сколько сама Вела помнила. Не в смысле, что она жила внутри, а в смысле, дерево было местом, к которому она возвращалась. Самодивы так устроены, что у каждой есть своё место, и без него они слабее.

Огнян срубил дуб в погожий майский день, потому что он закрывал вид на долину с южной башни.

— Он знал, что дерево непростое? — спросила я.

— Знал, — сказал Ботьо. — Старый лесник предупреждал, я предупреждал тоже. А господин сказал, что суеверия для неграмотных, и велел рубить.

— Понятно.

— Да, — сказал Ботьо с интонацией человека, который семь лет живёт с последствиями этой понятности.

Вела явилась в тот же вечер. Ботьо описывал её с осторожностью… как описывают что-то, от чего до сих пор немного не по себе. Красивая, сказал он, но не так, как бывают красивы люди. А вот, например, как красива гроза. Смотришь и понимаешь, что это не для тебя, это само по себе и тебя не спрашивает.

Огнян вышел к ней в зал с видом человека, который не привык получать претензии и не собирается начинать.

— И что она? — спросила я.

— Достала свиток, — сказал Ботьо. — Развернула и начала читать.

— С бумажки?

— С бумажки, — подтвердил он. — Я потом все хотел спросить ее, зачем с бумажки-то? Но, видимо, не хотела забыть слова.

— Разумно, — кивнула я.

— Разумно, — согласился Ботьо. — Кроме одного момента.

Я отложила молоток и посмотрела на него в ожидании продолжения.

— Она чихнула, — просто сказал он.

Что? Кажется, я ослышалась.

— На середине заклятия, — уточнил он.

— И потом продолжила?

— Да, продолжила. Она не поняла сразу, что чих встроился в структуру. Магия же штука буквальная, если не знаете. Что произносишь, то и ложится. А чих — это звук, и он лёг между второй и третьей частью заклятия как… как лишний кирпич в кладку.

Я представила, как формируется заклятие. Слово за словом, прямо как цепь, и посередине вдруг — апчхи! А цепь-то принимает это как звено.

— Что вышло в итоге? — осторожно спросила я.

Ботьо загнул человеческие аккуратные пальцы, немного несочетающиеся с петушиной головой. Ладно, совсем несочетающиеся.

— Первое условие снятия звучало так: если он полюбит по-настоящему и его полюбят. Это оригинальное, как было в заклятии. Второе: раз в новолуние хвост отваливается и его надо искать. Тут добавилось от чиха. Третье: чем злее, тем красивее, чем добрее, тем страшнее. Тоже от чиха, — сказал он. — Четвёртое… имение реагирует на настроение хозяина физически. Злится — и тогда стены трескаются. Грустит, и с потолка капает. Радуется… так один раз летом из ниоткуда выросли цветы в большом зале. Мы не сразу поняли, что происходит.

— Цветы — это он так радовался? — хмыкнула я.

Третье условие мне не понять. Ладно, разбираться будем по факту.

— Он нашёл в библиотеке книгу, которую искал три года, — сказал Ботьо с нежностью человека, который помнит этот день. — Да, тогда была радость.

Я посмотрела на крепкие стены кузницы. Трещин тут не было. Значит, сюда злость не добиралась или добиралась крайне редко.

— А вы… — начала я. — Вы и остальные тоже попали под заклятие случайно? Или…

— Мы всегда были частью дома, — просто сказал Ботьо. — Заклятие легло на имение, но не сказать, что сильно изменило нас. Мара вообще была навякой до всего этого, если честно. Мы с Радоем только чуть поменяли облик. А Мару заклятие почти не задело, только сделало чуть… энергичнее.

— В смысле?

— Она всегда хотела всех кормить, — ответил он. — Теперь хочет еще сильнее.

Я вспомнила запах из кухни и решила не углубляться в тему. И если петушиная голова — это «не сказать, что сильно», то не рискну спрашивать, как Ботьо выглядел раньше. Не зря говорят, что за Черным перевалом можно встретить вештица знает что.

После разговора с Ботьо я пошла в библиотеку.

Книга о самодивах лежала там же, где я её и оставила. Я снова вытащила её и посмотрела на вырванную страницу. Ровный срез да жёлтый край. Провела пальцем по краю.

Загадка-загадка-загадка.

После этого я открыла мамину книгу.

Мама вела её всю жизнь. То есть с тех пор, как стала интересоваться нечистью, а интересоваться она начала рано. Почерк в начале был детским и неровным, потом выровнялся, а после стал быстрым и летящим. Сказалась привычка много писать. Я читала эту книгу сто раз, но сейчас искала кое-что конкретное.

Ага, вот. Прямо на странице с пятном от свечи. Мама всегда работала при свечах, и обычно что-нибудь да капало.

«Вела — самодива Чёрного перевала. Сильная. Якорь — старый дуб в господском лесу имения. Долг помнит. Железо не прощает. Видела её дважды. Второй раз она смотрела на меня так, как смотрят на того, кого ждут».

Я перечитала последнее предложение.

Смотрела на того, кого ждут.

Мама была здесь? Или где-то рядом, раз знала про имение? Кстати, Василка сказала потом поговорим таким голосом, каким говорят, когда тема неудобная.

Я закрыла книгу и убрала ее в сумку.

Потом вернулась к полке и начала методично смотреть остальные книги одну за другой. Просто проверяла нет ли ещё вырванных страниц, не найдется ли чего-то спрятанного между листами.

На третьей полке я нашла записку. Маленькую, сложенную вчетверо и засунутую между двумя томами по натурфилософии. Бумага была самой обычной писчей.

Я развернула и увидела, что там написано всего одно слово: «Уходи».

Некоторое время просто стояла и смотрела на него. Потом так же аккуратно сложила записку и убрала в карман.

***

За ужином Мара подала суп, в котором что-то булькало само по себе. Хлеб был нормальный, с корочкой, и основное блюдо из мяса, которое я решила не идентифицировать из соображений психического здоровья. На десерт появилось что-то медовое с орехами, посыпанное сахаром в форме маленьких черепов.

— Мара, — озадаченно сказала я, — а черепа — это обязательно?

Мара посмотрела на меня с той стороны стола. Она выглядела как женщина, которую достали из воды этак дней пять назад. Синеватая кожа, мутноватые глаза, влажные волосы без видимой причины. При этом фартук чистый и выражение лица гордое, как у мастера, который показывает работу.

— Красиво, — сказала она голосом, от которого у нормального человека встали бы волосы на затылке.

— Красиво, — согласилась я. — Мне нравится.

Мара просияла. Это было немного страшно, улыбающаяся навяка в свете свечей, но по-своему трогательно.

Ботьо ел зерно из отдельной миски с достоинством короля. С нами был еще Радой. Невысокий мужчина, тихенький, с виноватыми глазами и ушами чуть острее нормы. Он ел быстро и молча. Огнян сметал всё подряд без комментариев, что, по всей видимости, было признаком доверия к кухне.

Я взяла себе хлеб и десерт, старалась не смотреть на остальное.

— Расскажите про Радоя, — тихо шепнула Ботьо.

— Наш конюх, — сказал Ботьо. — Хороший человек, очень застенчивый. Заклятие разбудило в нем волчью природу. Воет на закат, слышит всё в радиусе версты, правда, иногда забывает, что умеет говорить. Ему неловко за вой, и он всегда потом извиняется.

— Это не его вина, — заметила я.

— Он знает. Однако всё равно извиняется.

Радой поднял глаза, как будто почувствовав, что о нем говорят. Посмотрел на меня. Я вежливо кивнула. Он кивнул в ответ и опять уставился в тарелку.

За столом было тихо, как бывает тихо в компании людей, которые привыкли молчать вместе. Огонь в камине уютно потрескивал. Мара убрала суп и принесла ещё хлеба специально для меня.

— Мара, — вдруг сказал Огнян, — ты не клала ничего лишнего в суп сегодня?

— Травы, — невозмутимо сказала Мара.

— Какие травы?

— Хорошие.

— Это не ответ.

— Укрепляющие, — сказала Мара с видом человека, который не понимает, почему его допрашивают.

— Кого укрепляющие?

— Всех, — припечатала Мара и ушла на кухню с таким видом, что вопросы закончились сами собой.

Огнян посмотрел на суп.

— Ты правильно сделала, что не ела, — через некоторое время сказал он.

— Поняла это интуитивно, — согласилась я.

После ужина мы пошли в большой зал.

Огнян стоял у камина и смотрел в огонь с видом существа, мысли которого не назвать приятными. Его хвост смирно лежал на полу рядом. Даже немного виновато.

— Огнян, — позвала я.

Он обернулся, и я молча протянула записку.

Взял ее, развернул и прочитал. Кажется, он не в восторге.

— Где ты это нашла?

— В библиотеке на третьей полке между натурфилософией.

— Когда могли положить?

— Не знаю. Бумага не старая — год, может, два. Не больше.

— Значит, кто-то был здесь после заклятия… — задумчиво произнес Огнян.

— Был и оставил записку, — сказала я. — Еще и вырвал страницу о Веле. Один это человек или разные… тут не скажу. Но оба не хотят, чтобы здесь кто-то разобрался с заклятием.

Огнян смотрел в огонь. Злился. Я видела по плечам и как сверкнула чешуя. Значит, становился красивее… Заклятие работало исправно. Скулы вот чётче, взгляд ярче. Я профессионально отметила: злость делает его похожим на человека. А нежность на чудовище. Какой извращённый способ проклясть-то.

— Йоана, ты не уйдешь? — спросил он.

— Нет, — подтвердила я. — Мне стало интересно.

— Однако тебе написали уходить.

— Мне много чего писали и говорили. Не все надо слушать.

Огнян перевел на меня взгляд. Смотрел долго и внимательно, как смотрят, когда пытаются понять, что перед ними за существо.

— Почему? — спросил он наконец.

— Что почему? — не поняла я.

— Почему тебе интересно, Йоана? Ты пришла за отцом, и он в порядке. Ты могла бы уйти.

Я подумала, а потом честно ответила:

— Потому что здесь несправедливость. Тебя криво прокляли, кто-то вырвал страницу и хочет, чтобы я ушла. Значит, кому-то нужно, чтобы всё осталось как есть. А я не люблю, когда так.

— Это не твоя война, — ровно сказал он.

— Война… громко сказано. Пока это расследование. — Я убрала записку в карман. — И я хорошо веду расследования. Спроси Ботьо, он расскажет, как я нашла его любимые шпоры, которые он потерял ещё до того, как я приехала.

Огнян моргнул:

— Ты нашла его шпоры?

— Они были на конюшне. Радой принёс и забыл, — сказала я, пожав плечами. — Мелочь, но показательно.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом что-то его будто чуть отпустило. Едва заметно, как отпускает плечо, когда перестаёшь ждать удара.

— Ладно, — сказал Огнян.

— Завтра начнём с Велы, — сказала я. — Надо её найти и поговорить напрямую. Она тебе должна, раз так наложила все, пусть объясняет, как снимать правильно.

— Она не обязана объяснять, — монотонно сказал Огнян.

— Самодива чихнула в середине заклятия и за семь лет не пришла извиниться, — заметила я. — По-моему, обязана.

Огнян явно не рассматривал ситуацию под таким углом.

Внезапно его чешуя поползла чуть выше, зрачки вытянулись сильнее. Он стал страшнее ровно в тот момент, когда почти улыбнулся.

Сложно не заметить, факт.

— Ладно, Йоана, — сказал он и пошёл к двери.

— Огнян.

Остановился, не оборачиваясь.

— Ничего, — сказала я. — Просто хотела проверить, обернёшься ли.

Огнян не обернулся. Однако хвост, проскальзывая мимо меня, слегка задел мой сапог. Может, случайно. Может, и нет.

***

После разговора я отправилась в свою комнату, открыла мамину книгу и начала читать всё подряд, каждую страницу. Мама писала много и подробно, иногда отвлекалась на личное — маленькие записи на полях, которые не относились к нечисти, но касались ее самой.

На одной странице между описанием способов задобрить домового и рецептом от порчи на полях было мелко написано:

«Самодивы дают дары за железо. Железо — боль и уважение одновременно. Это честно».

Ниже, другими чернилами, явно позже:

«Вела спросила меня, есть ли у меня дочь. Я сказала, что есть. Она сказала: хорошо. Я хотела спросить, зачем ей это, но не успела».

Я долго смотрела на эту запись. Потом закрыла книгу и легла, уставившись в потолок.

Вела знала про меня. Ещё когда я была маленькой или, возможно, не родилась, мама говорила с Велой, и Вела спрашивала про дочь. А потом через годы я нашла самодиву в капкане и открыла его, за что и получила силу.

Совпадение — это когда один раз. Два раза — это уже система.

Я думала об этом, пока не заснула.

А ночью мне приснилась серебристая самодива, что стояла у дуба, которого больше не было. В ее руках был свиток.

— Ты пришла позже, чем я ждала, — сказала она.

— Меня никто не приглашал, — ответила я во сне.

— Тебя никто не приглашал, когда я оказалась в капкане, — заметила Вела. — Это тебя не остановило.

Я проснулась рано, еще до рассвета.

На подоконнике лежал осенний дубовый лист. Живой и рыжий, как будто только что с дерева.

Я взяла его, повертев в руках. Никакого дуба в радиусе видимости от окна не было.

— Ладно, — вслух сказала я. — Принято.

За окном начинало светать. Ботьо громко прокукарекал, судя по звуку, опять непроизвольно, и сразу же смолк. Радой тяжко вздохнул где-то в конюшне.

Имение просыпалось.

Я встала, взяла кувалду и пошла в кузницу. Кажется, нам будет чем заняться.