40

31 января

Пожалуй, только через неделю после окончания проверки все более или менее вошло в накатанную колею. Первые дни мы не могли поверить, что уже не надо сидеть в офисе до утра — пока глаза не начнут вываливаться на клавиатуру. Что текучка вполне укладывается в рабочее время, а даже если и не вмещается, это спокойно можно доделать дома. Что ничего не висит над головой. Наверно, так себя чувствуют солдаты, когда заканчивается война. Больше не стреляют — и эта тишина пугает сильнее, чем канонада.

Обещанная Максимом оргия растянулась на два дня. Причем в первый мы только напились. Да так, что на работу в четверг приползли к обеду, но это никого не удивило. Скорее, удивило, что мы вообще пришли. Кстати, выпито как раз было немного, одна бутылка вина. «Норм, — сказал Максим. — После такого напряжения хватило бы и пивную пробку понюхать».

Зато вечером…

— Фокин, я уже забыла, как это делается, — заявила я, когда он меня раздевал.

— Ничего, сейчас вспомнишь. Это как на велосипеде — раз попробовала, уже не разучишься. Но мне тоже кажется, что тысяча лет прошла.

За эти дни я так по нему соскучилась, хотя он был рядом постоянно. Как же мне не хватало этого — полного погружения друг в друга. Слияния. Растворения. Не хватало его рук, губ. Слов, которые он шептал мне на ухо. Того особенного взгляда — глаза в глаза. Но поняла я это по-настоящему, только когда мы снова оказались вместе. Когда его губы жарко касались моего тела, и оно отзывалось, изнывая от жажды. Когда я раскрывалась ему навстречу, и он снова и снова входил в меня, заполняя собой до краев…

Мне не хотелось думать о том, что Максим сравнивает меня с Зоей, но сама я невольно сравнивала его с Германом. Наверно, это было неизбежно. Все теперь было по-другому. Совсем иначе.

С Германом мы как будто приручали друг друга — не только в сексе, во всем. Приспосабливались, приноравливались, привыкали. А еще это напоминало прокладку маршрута по опасной незнакомой местности. Здесь болото. Там обрыв. А там вообще минное поле. Как будто рисовали карту и отмечали на ней: сюда можно, а туда — нет. Песня была такая у «Агаты Кристи»: «Я на тебе как на войне». Вот это точно нам подходило. Постоянное высокое напряжение. Да, я его любила, никаких сомнений в этом у меня не было. Но эта любовь была слишком трудной, и она выгорела до тла. Наверно, Алла, как и Питер, сказала бы, что мы друг другу не подходим, и была бы права.

С Максимом мне все время хотелось улыбаться. Как дурочка из переулочка. С самого начала. Ну, может, не с самой первой встречи, но с больницы — точно. Даже когда было так плохо, что не хотелось просыпаться по утрам. Даже когда злилась на него и почти ненавидела. Все равно в глубине жило что-то необыкновенно ясное, теплое.

Мне запомнился один день, я тогда училась в шестом классе. Был конец февраля, до весны еще далеко, но солнце светило как-то по-особенному. После уроков я забрела в Таврический сад и гуляла, пока не начало смеркаться. Это было ощущение совершенно необъяснимого, беспричинного счастья. Бескрайнего, ничем не замутненного. Оно переполняло, казалось, еще немного — и я смогу взлететь, подняться над городом, обнять его руками, как крыльями. Наверно, именно тогда я впервые почувствовала присутствие Питера. Потом я рассказала о том дне бабушке. «Это ангел прошел рядом», — улыбнулась она.

К чему все это? Да к тому, что с Максимом я чувствовала что-то очень похожее. Ощущение яркого солнечного дня, наполненного счастьем и безграничной свободой. Если с Германом мы строили наши отношения, нашу жизнь так, как будто высекали статую из куска камня, с Максимом — словно лепили их из чего-то мягкого, податливого, послушного. Мне нравилось все: разговаривать с ним и молчать, подкалывать друг друга, обсуждать что-то серьезное. Работать вместе. Гулять, есть, спать, крепко обнявшись, чувствуя его тепло.

Секс? Это была особая статья. Постоянный эксперимент. Ничего запретного, никакого стеснения. Полное доверие и открытость. Мы были настолько на одной волне, на одной частоте, что такого я даже представить себе не могла.

Впрочем, открытость иногда оборачивалась изнанкой. Нет, не в сексе — в повседневности. При всей своей похожести мы все-таки не были абсолютно одинаковыми. И иногда говорили что-то или делали, не задумываясь, что другой может это воспринять не совсем так, как рассчитывали. Или совсем не так. Это был легкий шок: как, ведь я же ничего такого… Ведь меня бы это нисколько не обидело!

Впрочем, была у похожести еще одна темная грань. Видимо, это как раз и имела в виду Алла. Почему-то свои недостатки, подмеченные в другом человеке, раздражали сильнее всего. Как будто в зеркало смотришь: мать моя женщина, а ведь это же я!

Первая наша крупная ссора произошла через пару дней после оргии, в воскресенье. Просто образец тупости, причем в забавном стиле Германа. Обычно мне такие вещи были не свойственны, но, видимо, с кем поведешься — так тебе и надо. Со стороны Максима это было «да япона вошь, я же хотел как лучше!», а с моей — вообще какой-то ураганный ПМС.

Сказать, что до этого у нас все всегда шло идеально гладко, — соврать. Бывали какие-то обидки-непонятки. В общем, обычная притирка двоих взрослых людей с багажом прежних отношений. Мы не орали, нет. Я в таких случаях мертво замолкала, а Максим становился ядовитой ледяной гадиной. Причем чем сильнее злился, тем спокойнее выглядел. Но долго это не длилось. Мы смотрели друг на друга и начинали хихикать. А потом целоваться.

В воскресенье утром я повела экскурсию по Литейному, а Максим остался дома. Сказал, надо почитать что-то к очередной аттестации по травме. Хотя вид у него был, как у школьника, который протягивает однокласснице лягушку в перевязанной ленточкой коробке. И почему-то меня это не насторожило.

Вернувшись домой, я обнаружила новую кухонную дверь. Мы все время говорили, что надо купить или заказать, но времени не было. И вот она появилась. Страшная. Нет — чудовищная! Королева самых безобразных дверей. Максим светился, довольный тем, что сделал сюрприз, и я, не желая его обламывать, выжала радостную гримасу. Совсем как жертвы телепередач, получившие на халяву сомнительный ремонт. Но обмануть Максима не удалось.

— Тебе не нравится? — сник он.

— Максим, если я скажу, что нравится, ты ведь не поверишь. Спасибо, что хотел сделать приятное. Я постараюсь к ней привыкнуть. Просто давай в следующий раз выбирать вместе, ладно?

— Мы можем заказать другую.

— Не надо, — я почувствовала, что завожусь на пустом месте, и пыталась поставить точку. — Это всего лишь дверь.

— Нет, — уперся он. — Тебе не нравится. Найдем другую.

— Сказала же, привыкну! — заорала я. Только что ногами не затопала.

Максим посмотрел на меня долгим холодным взглядом, прищурившись по-кошачьи. Молча развернулся, вышел в прихожую, оделся и от души хлопнул дверью.

— Ну и катись к чертовой матери! — рявкнула я.

Он говорил, что обычно ему хватает погулять часок по улицам, чтобы успокоиться. Но час прошел, потом второй, третий. За окном стемнело. Я подумала, что Максим поехал к себе на Кантемировскую.

«Ну ты и дура!» — вздыхала Нина-старая-зануда.

«Не, ну а чего он!..» — ныла я.

А еще я рассматривала дверь и пыталась себя убедить, что не такая уж она и ужасная. Получалось плохо. Но часам к семи я уже держала в руках телефон и никак не могла решить: позвонить или все-таки дать ему успокоиться.

Щелкнул замок, дверь открылась. Я вышла в прихожую. Максим стоял на пороге и держал что-то за спиной.

— В какой руке?

— В левой, — я изо всех сил пыталась не пустить на лицо довольную ухмылку, но не получалось.

Он протянул мне шоколадное мороженое — вафельный стаканчик. Мы оба любили их больше всего.

— А в правой?

В правой тоже был стаканчик. Черная смородина.

Мороженое таяло, а мы занимались любовью прямо в прихожей. Прислонившись к двери. Раскидав одежду по полу. Такого еще не было. Что-то совершенно безумное. А потом ложками вычерпывали с подзеркальника коричнево-сиреневую жижу. Обляпались по уши и облизывали друг друга. И продолжили в ванной.

А уже в понедельник началось…

Вообще-то первый звоночек прозвенел сразу же после окончания проверки. Когда Максиму пришлось буквально требовать для нас и для Кристины премию.

— Интересное кино, — сказал он, вернувшись от Сафонова. — В прошлый раз мы с Крис и Юлькой были прямо спасителями нации, разве что в попу нас не целовали. А сейчас тональность такая, что мы с тобой просто делали свою работу. За что премия-то?

Какие-то копейки в итоге все-таки отсыпали, и нам бы задуматься, но слишком уж мы были измотаны. И не замечали ничего, пока на меня не наорал Макаров. Ему до зарезу понадобилась какая-то агитка, которую я не сделала, потому что была занята картами.

— Вы же знаете, Андрей Сергеевич, мы по проверке работали, — я изо всех сил пыталась держать себя в руках. — Сегодня все сделаю.

— Да мне дела нет, по чему вы там работали! — завопил он. — Если вы не справляетесь, придется поставить вопрос о вашей профпригодности.

Это было какое-то дурное дежавю, но плакать на подоконнике я не стала. Вернулась в отдел и наябедничала Максиму.

— Иди обедай, — сказал он, посмотрев на часы. — Я попозже. Пойду с ним пообщаюсь. Что-то он совсем берега потерял.

В столовой к раздаче и к кассе змеилась очередь. Я взяла поднос, пристроилась в хвост и услышала:

— Да просто сучка.

Впереди стояли Ольга из медотдела и Лариса из маркетинга. Они так увлеклись обсуждением означенной сучки, что меня и не заметили.

— Так он сам ее откуда-то притащил, — фыркнула Ольга, и я насторожилась. — Они все время после работы вдвоем оставались. Ясное дело, чем занимались.

— Ага, — кивнула Лариса. — А потом сделал ее своим замом. Прикинь, да? Пришла всякую фигню на сайт писать, хлоп — и зам административного директора. Вот уж хотела б я знать, каким минетом она его на это разложила, да еще и у невесты увела.

— Да, видимо, таким — волшебным. Та хоть красотка была, а эта что? Без слез не глянешь. Я бы на их месте сидела тихо, как мышь под веником, а они лижутся у всех на виду, смотреть противно.

— Та за ним тоже особо не следила, — Лариса поставила на поднос салат. — Вечно черт знает в чем ходил. Мог бы с такой зарплатой и поприличнее одеваться. А этой вообще пофигу все… Вчера смотрю на него: черные ботинки и синие носки. Представляешь?

Носки? Синие? Я и правда не заметила. Герман всегда сам себе одежду покупал и одевался по своему усмотрению, попробовала б я ему советы давать. Поэтому и за Максимом не следила, что он там на себя напяливает.

Вообще ситуация сложилась идиотская. Как-то дать им понять, что я рядом? Или еще послушать? Противно было до ужаса. Но, положа руку на сердце, разве я ожидала чего-то другого? Да нет, прекрасно знала, что нам не моет кости только ленивый. Но одно дело знать, а другое вот так слышать.

— Носки — это ладно, — вздохнула Ольга. — А вот понты его бесят страшно. Ах-ах, на мне все тут держится, если бы не я, все бы давно развалилось.

— Ничего, — хихикнула Лариса, разглядывая меню, — думаю, недолго им пальцы гнуть. Про Макарова слышала?

Тут Ольга потянулась за хлебом и наконец заметила меня. Покраснела, толкнула Ларису в бок. Быстро взяв первое и второе, они ушли в самый дальний угол. Я тоже поставила тарелки на поднос, расплатилась и села за столик.

Из подслушанного разговора меня больше всего заинтересовала последняя часть. Про понты и пальцы. Все это было непонятно и мне категорически не нравилось.

Я доедала суп, когда пришел Максим — мрачнее тучи. Очередь уже рассосалась, он взял что-то себе и сел рядом.

— Знаешь, Нин, у меня такое чувство, как будто что-то происходит, — сказал он. — Не то. Возможно, уже давно, но мы были так заняты всей этой фигней, что не обратили внимания. Макаров сейчас на меня наорал капитально. Мол, я тут бардак развел — во всех смыслах. Иначе не надо было бы так впахивать перед проверкой.

— Нормальное кино, — кивнула я. И пересказала услышанный разговор. Опустив пару самых ярких моментов. Про минет и носки.

Следующие два дня мы усиленно наблюдали. Возможно, это была паранойя, но, скорее всего, нам не показалось. Действительно что-то такое висело в воздухе. К тому же некоторые начали демонстративно нас сторониться. Тогда как другие наоборот подчеркивали дружелюбие. Конечно, причиной могло быть то, что наши с Максимом близкие отношения из сплетни-предположения превратились в объективную реальность, но я была почти уверена: дело не только в этом.

— Я тут подумал, Нин, — сказал Максим, когда в среду мы возвращались домой. — Знаешь, что такое медицинская провокация? Хроническую гонорею обычные анализы не показывают, надо выманить в острую форму. Способы есть разные, но самый действенный — инъекция пирогенала в задницу. Очень больно, и температура подскакивает до сорока градусов. И зараза выходит из подполья. Тогда ее можно лечить. Что, если мы такую провокацию устроим?

— Как именно? — не поняла я.

— Свалим в отпуск на пару недель.

— Рискованно. Кто знает, что обнаружим, когда вернемся.

— Зато это будет явно, а не под водой. Короче, давай, завтра пишем заявления.