42

Зато утренний секс был великолепен — все, как мне нравилось.

Накануне я проспала весь день, кое-как продрала глаза вечером, сжевала то, что Максим принес мне из столовой, и отрубилась снова. И проснулась еще затемно — от щекотки поцелуев.

— Хорош спать! — Максим запустил руки под футболку и подтащил меня поближе. — Просыпайся уже давай! Весь отпуск проспишь.

— Я тебе страшно отомщу! И вообще… — закончить не удалось, потому что через мгновение я оказалась лежащей на нем, без футболки и чего-либо еще. Забыв, о чем хотела сказать…

Потом мы оделись и вышли на балкон. Только-только начало рассветать.

— Вон там, в той стороне, Ахалцихе, — Максим показал рукой. — Я там вырос.

— Да ладно? — удивилась я. — Ты разве не в Архангельске родился?

— В Архангельске. А когда мне исполнился год, мама со мной приехала к отцу. Он был начальником погранзаставы. Там мы и жили. Только когда мне надо было в школу идти, вернулись обратно. Мама со мной и с Алкой. А отец в девяносто первом перевелся. Когда Грузия из Союза вышла. Алка здесь родилась. По дороге с заставы в больницу.

— Да ты что?!

— Серьезно. Отец не мог с мамой поехать, отправил прапорщика молодого. И не доехали. Прапор у нее роды в машине принимал.

— Кошмар какой! — поежилась я.

— Ничего, нормально все обошлось. Но на меня так эта история подействовала, что я хотел быть только военным и только врачом. В результате стал военным врачом.

— Надо было военным акушером-гинекологом, — фыркнула я. — Есть же такие.

— Ну уж нет, — Максим обнял меня. — Не хочу работать там, где другие получают удовольствие. Но роды я принимал. Целых два раза. Стоял рядом и говорил: «Мама, не тужьтесь! А теперь тужьтесь!»

— Так вот почему ты меня сюда привез, — я забралась руками под его свитер, прижалась покрепче, глядя на горы.

— Да. Не стал заранее говорить. Хотелось, чтобы ты сама все увидела. Сначала своими глазами, потом уже моими. Ладно, пойдем завтракать.

Грандиозность шведского стола меня просто потрясла.

— Если чего-то не хватит, еще принесу, — девочка лет восемнадцати, которая убирала посуду, поняла мой испуг превратно. Русского она не знала, говорила по-английски. Примерно так же плохо, как и я.

Владельцами гостиницы была семейная пара — мужчина лет сорока и женщина чуть помладше, Помогали им двое детей — сын и дочь. По-русски говорили только родители. Но все были очень доброжелательны.

— Грузины вообще гостеприимные и дружелюбные, — в ответ на мое удивление пожал плечами Максим. — Я с детства помню, как мы с отцом в гости ездили. У него здесь много друзей осталось. До сих пор пишут, звонят. Как приедешь в деревню на свадьбу — и на несколько дней. Не знаю, Нин, я много где был, за границей, никогда не чувствовал враждебного отношения. А то говорят: ах, русских нигде не любят. Наверно, зависит от того, как себя ведешь.

— А ты по-грузински говоришь? — спросила я.

— Для этого мне надо очень сильно напиться.

Когда наконец выкатилось солнце, мы вышли на трассу, которую Максим уже успел освоить вчера, пока я спала. Ту, которая от гостиницы вниз, попроще. Сначала мне было безумно страшно, но уже к концу первого спуска я поймала волну. И подумала, что на самом деле раньше просто боялась опозориться перед Германом. Не хотелось слушать его насмешливо-снисходительные реплики. Максим наоборот меня без конца хвалил, подбадривал, хотя время от времени что-то советовал или показывал. Катался он гораздо лучше меня, но неумехой рядом с ним я себя не чувствовала.

После обеда мы вздремнули немного и снова вернулись на склон. И меня вдруг затопило то самое волшебное ощущение безграничного, беспричинного счастья, которое я испытывала всего один раз и о котором недавно вспоминала. Солнце, синее небо, искрящийся снег. Весна, которая уже совсем близко. Только теперь рядом со мной был мужчина, которого я любила сильнее, чем могла себе представить. И который любил меня.

Вечером после ужина мы вышли из столовой с кружками кофе и уселись в холле на диван перед камином.

— Все, — сказал Максим. — Теперь это наше место.

Мы долго-долго сидели, поджав под себя ноги и обнявшись. Смотрели на огонь, пили кофе, лениво перебрасывались редкими фразами. Мне очень нравилось с Максимом разговаривать, но и молчать с ним было хорошо. Легко, уютно, расслабленно.

После целого дня сноуборда тушка уже начала постанывать.

— Завтра будет крепатура, — вздохнула я.

— А мы утром сделаем разминку, — прошептал мне на ухо Максим, с такой интонацией, что в животе мгновенно загорелось, не хуже, чем в камине.

— Только утром? — возмутилась я.

— Начнем с вечера, к утру закончим.

— Так, может, уже сейчас начнем?

— Давай хоть не здесь.

Мы отнесли кружки в столовую и рысью помчались наверх, хихикая, как два придурка. Влетели в номер, закрыли дверь на ключ… До утра, конечно, нас не хватило, но проснулась я, к великому удивлению, почти в полном порядке. Мышцы лишь немного ныли, вполне терпимо.

На этот раз мы решили подняться на трассу посложнее. Эта линия канатки была кресельная, и с высоты хорошо просматривался склон, где катались фрирайдеры.

— Смотри! — я дернула Максима за рукав.

Там и сям на склоне виднелись домики, доверху занесенные снегом. Яркая точка, не больше букашки, пронеслась по крыше, как по трамплину, зависла в воздухе и помчалась дальше. За ней другая, третья.

— Даже не думай! — отрезал Максим. — Ты хорошо катаешься, но перерыв был большой, нельзя тебе на фрирайд.

— А ты? — надулась я.

— Я могу. Но не буду.

— Ручки?

— Да, ручки.

Обиделась я всего на пару минут, да и обычная трасса оказалась действительно сложная, намного круче и извилистей, чем нижняя. Так что сильно завидовать фрирайдерам я не стала. Хотя картинка с домом-трамплином в память залипла. Интереснее всего было, как на такие шалости реагируют его обитатели.

Пробежал этот день, следующий. Может быть, немного однообразно. Сноуборд, еда, вино и очень много секса, которого все равно было мало. Особенно учитывая, что незаметно подобрался очередной привет от Мордыхая. Первый раз эта проза жизни прошла, можно сказать, незамеченной, потому что тогда нам было совсем не до того. А вот сейчас — обидно.

Ночью я разбудила Максима, проведя языком по позвоночнику. Он проснулся, повернулся ко мне.

— Нинка, ты какая-то подозрительно прожорливая, — сказал он, положив руку мне на бедро.

— Пользуйся, пока не поздно, — с интонацией королевы то ли разрешила, то ли предложила я.

— Ага, — он сосчитал в уме. — Это ж святое бабское — прохудиться и испортить отпуск.

У Германа подобное прозвучало бы пошло и обидно. И мы обязательно поссорились бы. У Максима — смешно. И все дальнейшее получилось в таком же ключе. Смешной секс — это, конечно, нечто. Как будто дури накурились.

До конца недели все было просто идеально. Даже с ограниченным режимом интима. Катались, гуляли, объедались местными вкусностями, пили всевозможное грузинское вино, которое покупали в ресторанчике у нижней станции канатки. После ужина каждый вечер сидели с кружками кофе у камина. Потом смотрели какой-нибудь фильм или просто валялись на кровати в обнимку и болтали. И я думала, что Максим ошибся. Что отдыхать вместе у нас получается так же хорошо, как и работать.

А в воскресенье утром пошел снег. Он и раньше шел, и нам нравилось гулять по вечерам, любуясь им при свете фонарей. Как на Рождество на Фурштатской. Но сейчас был уже совсем другой снег. Когда трассы закрываются и из гостиницы лучше не высовываться, потому что в двух шагах уже ничего не видно. Такой снег, как в вечер нашего знакомства. Даже еще похлеще.

Делать было нечего. Безделье действовало на нервы. Кино не смотрелось, книги не читались, интернет не интернетился. Даже разговаривать не хотелось.

— Интересно, что там сейчас в офисе? — сказала я и прикусила язык, потому что мы договорились о работе не вспоминать. О драконах — ни слова!

— А в тюрьме сейчас ужин, — с сарказмом отозвался Максим, оторвавшись от созерцания потолка. — Макароны дают.

Совсем недавно я смеялась над его обидной, по сути, фразой, а сейчас обиделась на совершенно нейтральную. Даже не обиделась, а… не знаю. Как будто вылезло какое-то непонятное раздражение. За все то время, что мы были знакомы, ничего похожего я еще не испытывала. Злилась, обижалась — было. А такого — нет.

Чем дальше, тем больше. И у Максима — я чувствовала — было нечто подобное. Мы сходили на обед, вернулись и снова улеглись на кровать. Провалялись до вечера, лишь изредка перебрасываясь фразами ни о чем. После ужина все-таки сели с кружками у камина, но просидели недолго — пока не кончился кофе. Поднялись в номер и залегли спать. Сухо пожелав друг другу спокойной ночи. Это не было ссорой. Вообще ничем не было.

К утру снегопад прекратился. Ратраки с ревом укатывали трассы. Мы поднялись на вторую, и тут я почувствовала, что должна что-то сделать. Что-то такое, чтобы выпустить это раздражение. Иначе ничем хорошим не кончится. Одна искра — и все вспыхнет, как сухое сено.

Обычно Максим пропускал меня вперед, а сам ехал сзади, подстраховывая. Если что, спуститься всегда быстрее, чем подняться. Но я топталась на месте, не торопясь снять доску с плеча. Подождав немного, он влез в крепления и покатился вниз. А я пошла к склону, где катались фрирайдеры. Максим, притормозив, крикнул мне что-то снизу, но я не слышала. И настырно перла к одеялу пушистого неукатанного снега.

Такого кайфа на сноуборде я еще никогда не испытывала. Скорость, маневры, повороты! Наконец показались домики. Одна крыша-трамплин, вторая. Класс! Но вот внизу обозначилась черная полоска леса, и я поняла, что надо срочно вывернуть к трассе, потому что лесной фрирайд — это вообще безумный экстрим, уж точно не для меня.

Разворот на рыхлом снегу не вышел, упорно тащило к деревьям. Я пыталась затормозить, и это уже почти получилось, когда под ногами оказалась пустота: я летела в узкую расщелину высотой метров двадцать, а то и больше. Каким-то кошачьим вывертом мне удалось воткнуться в снег на узком карнизе, в странной раскоряченной позе. Даже до креплений было не дотянуться, чтобы слезть с доски.

Максим, который, видимо, ехал за мной, нагнулся, посмотрел сверху и рявкнул, да так, что эхо пошло:

— Дура! Поддать бы тебе, чтоб кувыркалась до самого низа.

Первый раз за все время я услышала, чтобы он орал. И даже икнула от неожиданности.

Спустившись сбоку, Максим перебрался на карниз, отстегнул крепления и за руку вытащил меня на склон. Вернулся за доской, отдал мне и пошел по краю трассы вниз, не оборачиваясь. До гостиницы было метров триста. Я плелась сзади и тихо всхлипывала. Одновременно крыла себя в три наката и обижалась на Максима — хотя на него-то за что?

В номере, поставив доску в угол, он быстро переоделся и ушел. Я собрала его одежду, свою, повесила в сушилку, поставила на подставку ботинки. Шлепнулась на кровать и тупо разревелась.

Максима не было весь день. К обеду он не вернулся, пришел только перед самым ужином. Я сначала злилась на себя, потом беспокоилась, куда он запропастился, потом злилась уже на него. Когда появился, выдохнула с облегчением и разозлилась еще сильнее. Мы спустились в столовую, в каменном молчании съели ужин. Я налила кофе и села, как обычно, на диван, Максим пошел к лестнице, даже не взглянув на меня.

— May I? — спросил, подойдя ко мне, сын хозяина гостиницы, которого звали Важа.

Я пожала плечами, и он сел рядом. Важа был лет на пять помладше меня и весьма хорош собою. По-русски почти не говорил, по-английски тоже скверно, но, тем не менее, заливался соловьем, и я даже что-то понимала. Про Годердзи — как тут красиво летом, и можно проехать через перевал от Военно-Грузинской дороги, не заезжая в Батуми.

Его рука как-то вдруг оказалась у меня за спиной. Не на плечах, а на спинке дивана, но именно в этот момент я почувствовала на себе тяжелый взгляд. Максим стоял на лестнице и смотрел на меня.

Я придвинулась к Важе поближе и покосилась на Максима. Встретившись со мной глазами, он развернулся и пошел наверх.

Идиотка! Меня так бесила ревность Германа, и что я делала сейчас? Пыталась заставить ревновать Максима?

Я допила остывший кофе, пожелала Важе спокойной ночи и поднялась в номер.

Максим лежал на кровати и читал что-то в телефоне.

— Ну и как, полегчало? — с иронией поинтересовался он.

Я молча разделась и пошла в ванную. Почистила зубы, постояла под душем. А когда вернулась в комнату, лампа на тумбочке Максима была выключена. Сам он лежал, отвернувшись, и делал вид, что спит.

Полночи я провертелась и только ближе к утру задремала. А когда проснулась, увидела, что Максим, уже одетый, стоит на балконе и смотрит на горы. Надев шерстяные носки, я завернулась в покрывало с кровати и вышла к нему.

— Прости, пожалуйста, — попросила, подойдя вплотную.

Он посмотрел на меня — каким-то растерянным, неуверенным взглядом. Потом буквально впихнул в комнату, закрыл балконную дверь и сел на кровать, а я вдруг очутилась у него на коленях.

— Дурочка моя, — шептал он, обнимая меня. — Ты не представляешь, как я испугался. В Сирии снаряд в двух шагах от госпиталя разорвался, я там чуть не обделался, но все равно так страшно не было. Как только представил… как бы я без тебя?

Мы целовались, долго-долго, пока Максим не спросил, поглаживая под футболкой мою грудь:

— Ты еще не все?

— К вечеру буду в порядке.

— Эх… — он провел рукой по животу и спихнул меня с колен. — Давай, иди мойся, одевайся. Пойдем завтракать и на гору. Надо же как-то дождаться вечера.