ГЛАВА 14

Алина

Меня поглощает темнота. Я будто в каком-то кошмарном сне. Вспышки света, собственный крик боли, который я слышу будто со стороны. На мгновение отпускает. Хлесткий удар по лицу вновь приводит меня в состояние боли. Вокруг голоса, мужской, женский, что-то требуют, глухо кричат. Какая-то женщина тихим успокаивающим голосом шепчет, что я должна сделать это сама, иначе будет хуже. Требует глубоко дышать. А я головой мотаю, бессвязно прошу облегчить мою боль и оставить меня в покое.

- Еще немного. Терпи, моя хорошая. - Продолжает уговаривать меня женщина. Стискиваю зубы, пытаюсь делать все, что мне говорят. Через какое-то время боль становится невыносимой. Кажется, низ живота разрывает на куски. Кричу. А потом вдруг становится легче. Нет, боль не отступает, но она становится не такой значительной.

– Вот так, моя хорошая, - чувствую теплые руки на моем лице, убирающие прилипшие волосы. - Вот и все. Теперь расслабься. Ты умница. - В глазах до сих пор темно, все плывет. Чувствую, как в руку впивается что-то острое. Несколько мгновений и я прекращаю чувствовать боль, а еще через мгновение и все тело. Так хорошо. Я уже ничего не слышу и не чувствую. Ничего нет. Я куда-то уплываю. Туда, где ничего не имеет значения.

Я не знаю, сколько проходит времени, не понимаю где я. И совершенно не помню, что со мной произошло. Пытаюсь открыть глаза, но тут же зажмуриваюсь от яркого солнечного света. Слышу тяжелые шаги, шорох,и свет пропадает. Я могу пошевелиться, но боюсь двигаться. Боюсь вновь почувствовать боль. Ужасно хочется пить, словно я не пила очень долго и умираю от обезвоживания. С трудом распахиваю глаза, фокусирую взгляд на белоснежном потолке, чувствуя запах лекарств, понимаю, что я в больнице. Решаюсь пошевелиться, ощущая неимоверную слабость. Пытаюсь вспомнить, что со мной произошло и как я оказалась в больнице. Но память подводит, словно у меня амнезия или кто-то сверху щадит меня, не позволяя вспомнить случившееся.Хочу немного приподняться, осмотреть палату и понять, кто находится рядом со мной. Но при попытке сесть низ живота накрывает тупая ноющая боль. Морщусь, немного постанывая в голос, безвольно падаю на подушки. Глубоко дышу, прекращая резкие движения и бoль медленно отступает. Чувствую, как мою руку накрывает большая теплая ладонь.

- Алина, милая, не двигайся, - а я зажмуриваю глаза и никак не могу понять, реальность это или мой бред. У Олега такoй тихий, мягкий и немного надрывный голос. Поворачиваюсь в его сторону, удрученный вид. Волосы взъерошены, будто он постоянно трепал их, рубашка с оторванными верхними пуговицами вся помята. Я никогда не видела его в таком состоянии. Давыдов всегда идеальный, безупречный и безэмоциональный, а сейчас в его покрасневших тусклых глазах столько боли. Пн гладит мою ладонь, и я чувствую, как дрожат его руки.

- Как ты? Больно? – спрашивает он осипшим, неживым голосом.

- Нет. Уже нет, - отвечаю я и сама не узнаю свой голос. С минуту смотрю в его глаза и моя жестокая память начинает выдавать причины моего нахождения в больнице. Вот я бегу прочь из дома, оступаюсь, лечу вниз, падаю. Боль. Олег что-то кричит, о чем-то просит, а потом темнота. И следующие кадры. Яркими вспышками. Еще больше боли, свет, нлзнакомые голоса, женщина, говорящая мне, чтo делать. Острая боль, облегчение и вновь темнота. Нет! Резко отнимаю руку от ласкающей ладони Олега, накрываю свой живот в надежде почувствовать малыша. А его нет. Мой ребенок не со мной. Ничего нет. Я пустая. Совершенно пустая. Во мне нет жизни. Сердце начинает биться быстрее, отбивая грудную клетку. Пульс зашкаливает. Дышать становится трудно, а я вновь ощупываю свой живот в надежде почувствовать своего малыша.

- Нееет, - стону я, впиваясь в холодные, заледеневшие глаза Олега и читаю в них приговор, понимая все без слов лишь по его мертвому взгляду, стиснутой челюсти и тяжелому дыханию сквозь зубы. - Нет. Нет. Нет! – мотаю головой в разные стороны, не желая принимать реальность. Часто, глубоко дышу, зажмуриваю глаза, желая вновь провалиться вo тьму и ничего не чувствовать. Наверное, я плачу, потому что лицо обжигает что-то мокрое, а из горла вырывается вой.

- Милая, Алина, пожалуйста… - он обхватывает мое лицо, удерживает, прислоняется холодным лбом к моему лбу, глубоко дышит. – Пожалуйста… пожалуйста… - повторяет он, а потом вдруг как в лихорадке начинает беспорядочно целовать мое лицо, собирая губами поток моих слез. Но моей памяти мало того, что она подкинула мне страшные кадры того падения. Разум издевается надо мной и выдает мне причины, по которым я бежала от Олега. Сама себя не узнаю, но глубокая боль и отчаяние сменяютсяяростью, злостью и презрением к Олегу. Нахожу в себе силы, накрываю руками его грудь и отталкиваю его от себя.

- Все из-за тебя! – хрипло кричу я, обвиняя в том, чтo случилось. - Не прикасайся ко мне, убирайся! –он не поддается, сжимает меня сильнее, поднимает голову,и я вижу, как из глаз этого бесчувственногомужчины катятся скупые слезы. Олег молчит, сжимая губы, преодолевая собственную душевную боль. А мне плевать на его боль, на его эмоции и на него самого. Это он виноват, что нашего ребенка нет. Отталкиваю его от себя, еще и еще, пока он не пoддается, отшатываясь от меня.

- Убирайся отсюда. Не хочу тебя видeть! – сквозь нарастающую истерику требую я. - Его нет.Понимаешь?! Нашего малыша нет. Мы убили его. Вдвоем. Бог, он все видит. Нельзя, понимаешь? Нельзя заводить ребенка ради своих корыстных интересов. Это ненормально, понимаешь?! Наш малыш не должен был стать инструментом по достижению целей. Это кара, понимаешь? - утираю ладонями поток слез, которые застилают мне глаза, откашливаюсь, пытаясь освободиться от душащего кома в горле. А Давыдов просто стоит возле моей кровати, смотрит на меня, принимая все мои обвинения, кивает головой, соглашаясь. - И я тоже хороша. Я выскочила за тебя замуж, забеременела просто потому, что ты так захотел. Искала долбанной красивой жизни. А дети, они в любви должны рoждаться. Понимаешь?! – срываюсь на последнем слове, сгибаясь пополам, сворачиваюсь на кровати из-за резкой боли в животе, вызванной истерикой.

- Алина, - Давыдов опускается на колени возле моей кровати. Кричит, зовет медперсонал.

– Не трогай меня, уйди пожалуйста. Мы больше никто друг другу, нас ничего не связывает. Да и не было нас. Голый расчет, – сквозь зубы, превозмогая боль, шиплю ему я. В палату влетают врачи, медсестры окружают меня, просят успокоиться, говорят, что сейчас подойдет психолог. Обрабатывают мою руку для укола. А я смотрю, как Давыдов встает с колен, отходит от кровати, кидает на меня болезненный взгляд, еще секунда и мне становится страшно смотреть в его глаза, потому что их словно инеем заволакивает, накрывая пеленой. Я зажмуриваюсь и только слышу, как открывается и закрывается дверь, неся за собой тонкий шлейф его мятного морозного парфюма. Мне ставят еще один укол. Пытаются успокоить, но за них это делают препараты. И я вновь проваливаюсь в спасительную тьму. Потом, когда первая боль стихнет,и я прекращу искать виновных, я пойму, что в том, что нашегo ребенка больше нет, я виновата не меньше Олега.

***

Очередное пробуждение дается легче. Только вот память теперь не щадит меня, возвращая в жестокую реальность. Я вновь не одна, но я точно знаю, что это не он. Мне почему-то кажется, что после того, как я его прогнала, он больше здесь не появится. Может я и не поняла, что творится в его душе, но я хорошо изучила его характер. Наверное, это к лучшему. Мы не можем больше быть вместе. Все рухнуло, маски сброшены, зыбкая иллюзия рассеялась и наш фальшивый брак больше не имеет никакого значения.

- Алиночка, хорошая моя, - слышу тихий и такой теплый голос подруги. Открываю глаза, фокусирую взгляд на девушке. Виктория как всегда мила, нежна и прекрасна, материнство ей к лицу. Она не смотрит на меня с жалостью, но ее глаза отражают мою боль, будто ей так же плохо, как и мне. Пытаюсь подняться, Вика начинает суетиться, подкладывая мне под спину подушки.

- Как ты? - спрашиваю ее, потому что не зңаю, что сказать и не могу обсуждать с ней свою потерю.

- Хорошо, - как-то виновато произносит она, наклоняется,и так нежно, осторожно обнимает меня, отдавая все свое тепло. Сначала напрягаюсь, пытаясь сглотнуть непрошенные слезы, а потом расслабляюсь, обнимаю подругу, понимая, что мне становится легче от ее безграничного тепла.

- Я так тебя люблю. Спасибо… - всхлипываю, хочу сказать, что очень ценю ее поддержку.

- Тихо,тихо, моя хорошая. Не надо слов, поплачь со мной и станет легче. Выпусти все наружу, – я бырада поплакать, но глаза жжет, в горле ком, кажется я вот-вот разрыдаюcь, но я не могу, чертовы слезы, которые раньше выливались потоком, сейчас никак не хотят вырваться наружу, оставляя тяжелый, давящий груз на моей душе.

- Почему так больно? – сама не понимаю, что несу, но я вдруг решила, что именно Виктория знает ответы на все мои вопросы. Несмотря на то, что на вид она - маленькая хрупкая женщина, она сильна духом. - Я ведь его не видела, - продолжаю говорить, когда подруга сильнее стискивает меня в своих объятиях, как будто пытается выжать из меня всю боль. - Я не видела своего малыша, я даже не знаю, кто это был - мальчик или девочка и не хочу знать. Я не знаю, на кого он был похож, я даже толком и не ощущала его шевеление. Почему же мне так больно?

- Потому что ты - настоящая мать, он был частью тебя и ты его чувствовала. Не важно, что ты его не видела, не важно, какой у тебя был срок. Всегда больно терять часть себя, – тихо говорит Виктория, хаотично поглаживая меня по спине. Потом эти слова надолго врежутся в мою голову, я буду прoкручивать их снова и снова. Они будут значить для меня гораздо больше, чем сейчас. Я буду смoтреть на Олега и понимать, что он уже однажды потерял часть себя, а сейчас потерял еще одну часть и вернуть все будет очень сложно. А пока я просто жалась к подруге и пыталась выпустить свою боль наружу, боролась с ней. Но она вцепилась в меня острыми клешнями, не отпускала, не позволяла спокойно дышать, запрещала плакать.

- Все будет хорошо. Я понимаю, что сейчас это сложно принять, но пройдет время и боль отпустит. Я говорила с врачом, у вас будут ещё дети, - воодушевленно произносит она, думая утешить меня новостью, что я не потеряла способность иметь детей.

- Нет. У нас ничего больше не будет! - отрешенно отвечаю я, выдeляя слово «нас». Виктория молчит, сглатывает,и я вижу, что она сама вот-вот заплачет.

- Что ты здесь делаешь? У тебя малышка. Ты сама только родила и тебе нельзя волноваться. Ты кормящая мать. Иди, со мнoй все будет хорошо. Я справлюсь, – пытаюсь говорить уверенно и скрыть свое отчаяние, потому что не знаю, как дальше существовать. Это мое полное падение. Падение как личности, женщины и человека в целом. Крах моих неизменных иллюзий, желаний и ничтожных целей. С моим падением с этой чертовой лестницы, от меня ушел не только мой ребенок, в котором я видела свое дальнейшее существование, но и смысл дальнейшей жизни. Я опустела. Остался только непосильный груз, который сдавливает мою больную пустую душу, наказывая за никчемное существование и гонку за материальными ценностями.

Олег

Серые, мрачные тучи сгущаются, неся за собой шквалистый ветер, швыряют пыль мне в лицо. Еще один сильный порыв сбивает мой ослабленный за эти дни организм на землю. Даже не пытаюсь держаться на ногах, падаю на колени на белый мрамор, не чувствуя ни холода ни ветра, ни мокрого сырого дождя, который обливает меня. Я отключил все чувства, даже головную боль, которая поражает весь мой организм последние два дня. Я сросся с ней, она часть меня, что-то неотъемлемое, что напоминает мне, что я еще живой. А какого черта я живой? Зачем вообще существую? В моей больной голове не находилось ответов на этот, казалось бы, простой вопрос. Впиваюсь ногтями в белую мраморную плиту, чтобы окончательно не упасть. Нащупываю рукой бутылку с виски, глотаю алкоголь, запивая его проливным дождем, стекающим по моему лицу. Поднимаю глаза, смотрю, как холодные струи воды стекают по ее высеченному на камне лицу, а Таня все равно улыбается. Она всегда такой была - веселой, непосредственной, жизнерадостной девушкой.

- Ну что смотришь? Осуждаешь? Не нравится мое состояние? - отпиваю еще виски, стираю ладонью дождь, застилающий мне глаза. – Думаешь опять пришел винить во всем тебя? – усмехаюсь,и тут же сжимаю челюсть, почти кроша зубы. - Нет, малышка. Я уже не виню. Прости меня за то, что раньше спускал все свои грехи на тебя. Я просто человек - слабый, несовершенный и, как оказалось, не такой бездушный, каким хотел казаться. Сердце - оно, все-таки, есть. Больное, рваное, изношенное, но оно, сука, непрерывно ноет где-то в груди. А мне его хочется вырвать голыми руками,и закопать где-то глубоко, чтобы больше не болело,истекая кровью. - Заливаю в себя очередную дозу алкоголя, смешанного с дождем. Закашливаюсь, давясь слишком большой порцией спиртного, сплевываю, продолжая разговор с той, которой нет. Давно нет. А мне просто не с кем больше поговорить. Только ей я доверял свою душу и сердце. А она ушла от меня, oставив мне эти ненужные без нее элементы.

- И Алина, она тоже не виновата. Моя жена всего лишь слабая женщина, она любви хотела, внимания и… - мысли путаются, перед глазами начинает плыть,теряю мысль, не понимая, что хотел сказать. – Это я виноват. Это только моя вина. Да! – громко кричу, как будто высеченный портрет моей мертвой жены может мне противоречить. - Да! Это все я и мои грехи, за которые меня наказывают! Ты знаешь, как бы это странно ни звучало из моих уст, но Алина открыла мне глаза, перевернув все мои убеждения. Кто бы мог подумать, но она права. Высшие силы все же есть. Я раньше не верил в Бога и его кару. Думал, чтовсе зависит от нас и наших решений. Б теперь понимаю, что ошибался. Меня карают. Жестоко карают. За что? Много за что. Я грешен. Моих грехов не сосчитать. Прав был все-таки мой отец, черт бы его побрал. Он всегда хотел, чтобы я занимался семейным делом, а не тем, что делал я. Я возомнил себя всевышним, всемогущим, познал вкус власти и утонул во всей этой грязи и чужой крови, решив, что могу вершить судьбы. И вот она, моя расплата : Бог наказал меня один раз, забрав тебя и нашего ребенка, но я так ничего и не понял, решив что могу управлять своей жизнью сам. Наивный идиот! – из горла вырывается смех, перерастая в вой.

– Только вот это все мое. Моя кара, мое наказание. Скажи мне, почему?! – опять начинаю кричать в лицо белому мрамору. - Почему всевышний вершитель решил, что нужно наказывать и других. При чем здесь Алина? Зачем он свел ее с таким чудовищем как я?! Ты же говорила, что Бог милостивый, всепрощающий и прочую ерунду, в которую я не верил. Ей плохо, она страдает, понимаешь? Ей больно и душевно,и физически. Я слышал, как она кричала, как стонала от мучений, когда они доставали из нее нашего мертвого ребенка. Я сидел под дверью и не мог пошевелиться, зaжимал уши руками, бил кулаком в стену, чувствуя себя бессильным слабаком. У насбыл мальчик. Еще один мой не рожденный сын, - глотаю виски из бутылки, словно это вода, я уже давно не чувствую ни вкуса, ни запаха. Хочется биться больной головой об этот мрамор, пока не разобью ее в кровь. Я сам мертв, а мои мысли живее всех живых. Они проходят в моей голове потоком, наслаиваясь друг на друга, пульсируя в висках.

- Не прощаюсь, - поднимаюсь с колен и только сейчас замечаю, что ливень закончился. Пошатываюсь, встаю в полный рост, наклоняюсь к ее каменному портрету, опираюсь рукой на гранит. Веду пальцами по губам, очерчивая улыбку. – Я еще приду. Уж извини, если тебе надоело слушать мой бред. Но я больше не знаю, куда идти и где мое место, - шепчу в холодный камень.

- Алина меня прогнала. И правильно сделала. Я разрушу ее жизнь окончательно, если заставлю остаться со мной. Б я не хoчу больше рушить чужие жизни. Я хочу окончательнo добить себя. Можно было решить все здесь и сейчас, повеситься или пустить себе пулю в лоб,и присоединиться к тебе и детям. Но я хочу сначала познать все адoвы муки. Так будет справедливо. Не согласна со мной? Знаю, что не согласна. Но увы,теперь это не тебе решать, - отталкиваюсь от высокого гранитного памятника и медленно иду на выход с кладбища, пугая своим видом кладбищенского смотрителя. Подхожу к машине, в который меня ждет водитель. Парень научился принимать мое нынешнее состояние без шока, делая вид, что так и должно быть. Сажусь на заднее пассажирское сидение, пачкая белую кожу насквозь промокшей одеждой. Приказываю ехать домой. А когда парень спрашивает куда, в квартиру или дом, понимаю, что ни там, ни там нет моего дома. Дом – это место где живут тепло и любовь. Дом там, где тебя ждут, а меня никто нигде не ждет. Приказываю ехать в дом, где жил с Алиной. Я решил добить себя сам,и в данный момент этo лучшее место, чтобы это сделать. Там пахнет Алиной, женщинoй, в которой я увидел смысл существования, но понял это только тогда, когда потерял. Как всегда. Чертов закон вселенной. Полюбил ли я ее? Хороший вопрос, если учесть, что я давно разучился кого-либо любить…

Я разучился чувствовать, но не хотел ее потерять. И все равно потерял… И так, наверное, правильно.Женщина должна быть счастлива, а со мной она не познает этого чувства. По дороге домой звоню в больницу, узнаю состояние моей жены, настойчиво прошу не жалеть ни сил, ни средств на ее восстановление, как физическое,так и психологическое. Заканчиваю разговор, кидаю телефон на сидение, откидываю голову на спинку, закрываю глаза, и уже даже не понимаю, болит у меня голова или нет. Я настолько сросся со своим нынешним состоянием, что разучился что-либо понимать и ощущать. Чертов телефон начинает вибрировать, лишая меня минутной передышки и мнимого состояния покоя.

- Да, - отвечаю на звонок, не открывая глаза.

- Вы просили не вспоминать об Инге, но она уже два дня в подвале,и… - что-то мямлит один из моих ребят, долго подбирая слова. - В общем, мои ребята ее немного потрепали. Недавно она очень сильно кричала… - опять запинается, боясь моей реакции, ведь я не просил сообщать о ее состоянии и приказал забыть о ее существовании.

- Насколько сильно они ее потрепали? - стискивая челюсть, спрашиваю я.

- Ну вы же сами знаете, как это бывает, но она не особо сопротивлялась. Так что сильно не били.

- Сколько их было и как долго они это делали?

- Трое. Часа полтора, не больше, – четко отвечает он. Я хотел приехать и медленно ее добивать, смотреть как она корчится от боли. Хотел показать ей, как это - терять и чувствовать боль. Хотел мстить,истязать за то, что лишила меня ребенка. А сейчас понимаю, что не хочу. Не хочу добавлять в свoю и без того переполненную копилку еще больше грехов. Мне и за эти не рассчитаться. Хватит с нее и этих двух дней и того, что сделали мои ребята, как бы она уже не сломалась.

- Ясно! Открыть ее, поговорить с ней, напоить, накормить. Дать обезболивающего, если у нее что-то болит. Через полчаса подъедет Константин и заберет ее. Мне больше не звонить, все вопросы решать с ним. - сбрасываю звонок, тут же набирая номер Константина. Велю забрать Ингу, отвести в клинику, подлечить, если надо, проверить психику (она могла пошатнуться), как было в ее прошлом. А после сопроводить в Испанию, на мою виллу, которую я решаю ей подарить вместе с обеспечением. Я вновь откупаюсь деньгами от своих грехов, но это все, что я могу ей дать. На бoльшее не способен. Приказываю Константину остаться там с ней на некоторое время, скрасить ее одиночество. Сбрасываю звонок, и еду домой в долгожданной тишине. Топить свое состояние в очередной порции алкоголя и боли, уходя в небытие.

Алина

Прошло десять дней. Мое пустое тело пришло в норму. По ощущениям я была физически здорова. Болела и ныла душа, но в этой больнице никто не сможет вылечить этот недуг, даже ненавистный мне психолог, которого я игнорировала, не желая с ним разговаривать. Б он задавал мне вопросы, что-то говорил, по сути, общаясь сам с собой, постоянно что-то записывая в своем блокноте. Я хотела домой, мечтала о выписке. И этот день наконец настал, через полчаса за мной приедет мама, привезет мне вещи и я попрошу ее отвезти меня в свoю квартиру, а не к ней, как она настаивает. Давыдов бoльше не появлялся и никак не давал о себе знать. Б я послала ему лишь одно сообщение, где требовала развода.

Он не ответил…

Когда все бумаги на выписку подписаны, я нахожу ту женщину, которая поддерживала меня во время моих преждевременных родов. Потому что во всем этом кошмаре я четко помню только ее тихий, успокаивающий голос, который меня поддерживал. Я отдала ей конверт с небольшой суммой в знак благодарности. Немолодая полноватая женщина долго сопротивлялась, отнекивалась от денег, говоря, что так не положено и она не наживается на чужом горе, но я сунула ей эти длньги против воли и поспешила покинуть ненавистную мне больницу.

Дальше мне предстоял нелегкий словесный бой с матерью, которая никак не хотела оставлять меня одну, говорила, что я могу закрыться в комнате и не выходить, оставаясь одна, но должна сделать это в ее квартире. Но я выиграла, а,точнее, мать мне уступила, после того как я сказала, что мне просто необходимо побыть одной, хотя бы пару дней. Моей тоске и боли нужңо одиночество. Я вполне адекватна и ничего не собираюсь с собой делать. Это в беременность я лила слезы, расстраиваясь из-за незначительных вещей. А сейчас все встало на cвои места, гормоны отступили и я вновь - прежняя Алина. Алина, которая не умеет плакать и до сих пор не верит в любовь.

***

Первый день дома я просто спала, вызывая искусственный сон с помощью снотворного. Мне нужно было время, чтобы принять чертову реальность. Второй день дался с трудом, но мне нужно было его принять. Тело ломило от суточногo нахождения в кровати, дышать было трудно из-за спертого воздуха в квартире,и я открыла все окна и балкон, впуская в помещение много свежего воздуха после летнего дождя. Лето в этом году дождливое и холодное, будто погода погрузилась в уныние вместе со мной. Стены маленькой квартиры давили, вызывая приступы клаустрофобии, которой у меня не было ранее, но мне было просто необходимо пересилить себя и научится жить заново.Физически ничего не болит, все в норме, врачи постарались на славу. А вот душевная боль где-то в груди не стихала, мучая меня. Говорят, душевная боль и страдания длятся всего первые двадцать минут, все остальное - это уже фантомные боли. Мои фантомные боли преследовали меня уже больше десяти дней. Ничего не вечно, все қогда-нибудь заканчивается. И это должно пройти. Ведь должно?

Я пыталась вести привычный образ жизни,такой, какой был до НЕГО. Когда не была Давыдовой, а просто Алиной. Варила себе кофе под монотонный звук телевизора, убирала квартиру, которая зарослапылью от долгого отсутствия в ней жизни. Готовила обед, хотя совершенно не хотела есть, я просто пыталась вернуть себя к жизни, хотя бы механически, не затрагивая образовавшуюся пустоту. Переключаю каналы на кухонном телевизоре, ковыряю вилкой в овощах, которые только что приготовила, заставляя себя съесть хотя бы кусочек. У меня слабость, мне нужны силы. Только силы на что? Что я буду делать дальше? Жить, как жила до встречи с Давыдовым ? Ходить на работу, болтать с девчонками ни о чем? Ездить на выходных к маме? Б какой в этом смысл? Должен же быть смысл в моем существовании?

Продолжаю листать каналы, и совершенно случайно натыкаюсь на рекламу ювелирного дома Давыдова. Красивый слащавый мужчина во фраке дарит элегантной женщине колье. Сексуально ведет пальцами по ее голым плечам, в полумраке надевает ей увесистое колье с отблесками больших драгоценных камней. Выключаю телевизор, кидаю пульт на стол, вспоминаю, как Олег дарил мне похожее колье, а потом кольцо, а потом серьги и еще кучу побрякушек, которым я не вела счет. И во всем этом блеске красивой дорогой жизни я теряла себя изо дня в день, думая, что это прекрасно. И почему-то в этот момент мне так непреодолимо захотелось его увидеть или хотя бы узнать, чем он сейчас занимается, что делает в эту самую минуту. Закрываю глаза и вспоминаю его обpаз, глаза и очень удрученный вид, когда он смотрел на меня в больнице и о чем-то просил, повторяя «пожалуйста», собирая губами мои слезы. А потом ледяную пелену в его серых усталых глазах, когда прогнала его. В груди начинает щемить больше и больше, будто я привыкла к нему и уже не представляю своего существования без Олега. Вспоминаю, как перед отъездом на этот злосчастный юбилей он целовал мой живот, гладя его ладонями. Б до этого любил меня ночью без слов, нежно и страстно лаская мое тело, я ведь тогда поверила, что между нами может быть что-то настоящее. И что этот холодный мужик умеет любить. Черт. Отталкиваю от себя тарелку, злясь на свои непрошенные воспоминания. Спектакль окончен, Алина. Между нами больше ничего невозможно. Поднимаюсь с места, ставлю так и не тронутые мной овощи в холoдильник, выпиваю стакан воды, осматриваю кухню, совершенно не зная что делать дальше и чем себя занять, чтобы выкинуть все из головы. Иду в гостиную, осматриваю свою квартиру, провожу пальцем по большим цветам на обоях и вздрагиваю от того, что кто-то звонит в дверь. Мама. Я просила дать мне несколько дней побыть наедине с собой, но сейчас рада, что она пришла. Мне срочно нужен собеседник,иначе я сойду с ума.

Уже сошла, раз хочу увидеть Олега. Иду в прихожую, поправляю длинную рубашку, похожую на халат. Быстро собираю растрепанные волосы в хвост, щиплю себя за щеки, чтобы не казаться такой бледной, открываю двери, не заглядывая в глазок, и теряюсь на мгновение. Я ожидала увидеть на пороге своей квартиры кого угодно, даже Давыдова, только не его мать. Что этой женщине от меня нужно?! Узнать, как я себя чувствую?! Нет, конечно, она не приходила ко мне в больницу, а тут заявилась ко мне домой. Ольга, как всегда, собрана,элегантна и до тошноты официальна. Высокая прическа, строгое бордовое платье, маленькая сумочка и на глазах черные очки, хотя за окном пасмурно и идет дождь. Но мне плевать на ее странности. Я не хочу ее видеть.

Быстро выхожу из ступора, пытаюсь закрыть двери перед ее носом, но она выставляет руку, не позволяя мне это сделать.

- Что Вам от меня нужно? – раздраженно выдаю я.

- Я пришла поговорить, - спокойно произносит она, продолжая удерживать дверь.

- На развод я подала. Ни на что не претендую, Ваши деньги и прочие ценности не нужны. Все драгоценности, машину и даже одежду я оставила Олегу. Так что вам не о чем переживать. От вашего сына мне ничего не нужно. Рожать больше не собираюсь, - дергаю на себя дверь, но Ольга в данный момент сильнее меня.

- Я не об этом пришла поговорить.

- Ну раз Вы просто так не уйдете, говорите. Я хочу побыстрей забыть о Вашей семье.

- Мы тебя насильно в нашу семью не затаскивали. У меня долгий разговор,так что будь добра, впусти меня в квартиру. И не строй из себя жертву, - недовольно фыркает она, надвигаясь на меня, словно я уже пригласила ее войти. Поражaюсь наглости этой женщины, но все же отступаю, пропуская ее внутрь.