Глава 11
На стоящем рядом с телефоном столе лопнул стакан в подстаканнике. Так, спокойно. Вдох-выдох, вдох-выдох. Урою, гадов. Узнаю, кто там в Питере такой не в меру ретивый и живьём закопаю.
— Оленька, успокойся. Всё будет хорошо. Расскажи мне когда и за что его арестовали? И где мама и Настя?
— Настя в школе, а мама пошла узнать что-нибуть о папе. Его арестовали три дня назад. Сказали что он подделал документы и готовил покушение на товарища Кирова, а нам, сказали, готовится к выселению, — Ольга снова заплакала.
— Оленька, милая, успокойся. Я со всем разберусь и всё будет хорошо. Верь мне. — я попытался передать через телефон волну спокойствия и уверенности. Не знаю насколько это получилось, но Оля заметно успокоилась.
— Спасибо, Витя, мне уже лучше. А ты как там? Я за тебя волнуюсь, — в голосе Ольги было столько нежности.
— У меня всё замечательно. Думаю что уже завтра буду у вас. Ждите.
— Я буду ждать тебя, Витя. Приезжай побыстрее, — от этих слов захотелось лететь как на крыльях.
Я поблагодарил Поскрёбышева и вернулся в кабинет Сталина.
— Что-то случилось, Виктор? — спросил Сталин, вставая из-за стола, за которым работал.
— Три дня назад в Ленинграде по обвинению в покушении на товарища Кирова арестовали отца моей невесты. Мне надо срочно туда, чтобы разобраться на месте.
— Отправляйся немедленно и наведи там порядок. Пора заняться и Ленинградом. Было принято решение о выделении тебе самолёта в качестве скоростного транспорта, так что отправляйся на аэродром. Там и самолёт и экипаж. Кстати, твои знакомые. Я позвоню туда и распоряжусь, чтобы они были в готовности, — Сталин искренне хотел мне помочь.
— Спасибо, Иосиф Виссарионович, — я так же был искренен.
— Отправляйся немедленно. Разберись со всем на месте, а потом там же и отдохни. И с невестой не забудь познакомить, — последнее Сталин сказал уже с улыбкой.
До центрального аэродрома домчались на одном дыхании. Со мной отправились четверо оперативников, с которыми я уже работал. Их, по личному распоряжению Сталина, прикрепили ко мне в качестве охраны. Хотя скорее всего как эскорт. Я сам себе охрана. На лётном поле нас ожидал одномоторный самолёт, с высоко поднятой кабиной пилота и пассажирским отсеком в фюзеляже. У самолёта прохаживался, притопывая на морозе, знакомый уже Сергей Сорокин, с которым мы сажали самолёт с взорванными горящими двигателями под Торжком. Увидев подъезжающую машину он приготовился отдать рапорт, но я нарушил его планы.
— Серёга! Здорово, пернатый! Ты где такой ероплан отхватил? — я был рад увидеть знакомого и рад, что у него всё в порядке и он по прежнему летает.
— Здравствуйте, товарищ Головин. Назначен к вам персональным пилотом. Самолёт заправлен и готов к вылету, — Сергей отрапортовал, вытянувшись по стойке смирно.
— Так, ты давай это брось, — сбил я ему весь пафос, — мы с тобой горящий утюг в поле ночью сажали, а ты мне тут рапОрты отдаёшь. Ты давай как-то попроще. Что это вообще за аппарат?
— Это новейший пассажирский самолёт ХАИ-1. 6 пассажиров везёт. Скорость до 300 км в час.
— Быстро это хорошо. Давай, запускай и на взлёт. Нам в Ленинград срочно надо, — и, обернувшись к своим сопровождающим, дал команду, — по коням, парни.
Перелёт, на этот раз, прошёл нормально. В Ленинграде сели уже через два с половиной часа, когда начало смеркаться. Успели засветло. На аэродроме не было никого из встречающих, хотя и предупредили заранее, чтобы прислали к самолёту машину. Ой, что-то мне подсказывает, что кому-то не поздоровится сегодня. Машину взяли у начальника аэродрома. Он артачился ровно до того момента, когда я распахнул своё пальто. Орденский иконостас мог впечатлить любого. Здесь с орденами пока не густо. Часто те, кого наградили, потом везде так и пишут, орденоносец такой то. Гордятся люди своими наградами.
До управления НКВД на Литейном доехали быстро. При входе в здание меня попытался было остановить дежурный, но увидев моё лицо и ряд орденов под расстёгнутом пальто и звезду Героя, быстро сделал вид, что его тут и не было. Слухи о прошедших в Москве арестах докатились и сюда, обрастая по пути небылицами и домыслами. В коридоре я выловил какого-то хлыща в щегольской форме с тремя кубиками в петлицах.
— Где начальник управления Медведь[30]?
Хлыщ попытался было начать возмущаться, но, получив удар по печени, скорчился на полу. Коридор вмиг опустел. Слухи о личном палаче Сталина в белом френче начали превращаться в реальность. Подняв за шкирку хлыща, так что его ноги болтались над полом (спасибо Силе), я повторил свой вопрос.
— Где Медведь?
— А ну, руки вверх! — раздалось из-за спины. В коридоре стоял ещё один в щегольской форме и целился в меня из нагана. Да у них тут что, конкурс красоты среди сотрудников? Ну я им сейчас устрою выход на подиум. Отшвырнув в сторону болтающееся в руках нечто в форме я обернулся к новому действующему лицу. Пока ещё действующему.
— Оружие убери, идиот.
— Руки вверх! Стрелять буду!
Нет, ну точно идиот. Направлять оружие на спецгруппу госбезопасности, да ещё и на меня, это надо быть клиническим придурком.
— Стрелять? А это хорошая идея. Я дам тебе возможность выстрелить в меня трижды. После первого выстрела у тебя будет 10 лет лагерей, если не бросишь оружие после второго и не встанешь на колени, то с тобой сядут все твои родственники, а если сделаешь третий, то ты сам себя убьёшь и сделаешь это так, что страшно станет всем. Решай, — конечно отправлять в лагеря его родню я не собирался, но припугнуть стоило.
Пока я произносил свою речь, мой эскорт сместился с линии огня. Выстрел. Форсаж включился автоматически. Пуля неспешно вылетела из дёрнувшегося ствола и, лениво вращаясь, полетела в мою сторону. А восприятие то у меня значительно улучшилось. Помню в Чите пули летели гораздо быстрее. Делаю пол шага в строну и слышу, как за спиной вдребезги разлетается оконное стекло. Ещё выстрел. Ну это и уклоняться не надо. Мазила. Третий выстрел, уже на уровне пояса. Снова уклонение в сторону. Сзади раздаётся вскрик. Достало кого-то рикошетом. Отключаю форсаж и вижу, как второй щёголь пытается двумя руками нажать на спусковой крючок. Аж покраснел от натуги, бедолага.
— Тебя как в органы взяли, болезный, если ты до трёх считать не научился? Я же тебе разрешил трижды выстрелить, а ты дальше пулять собрался, — я подошёл к застывшему в ступоре НКВДешнику и положил ладони ему на виски. Если до этого я ещё и обдумывал вариант как-то смягчить ему наказание, то теперь мне очень хотелось сделать его смерть как можно мучительной. Этот урод буквально торговал детьми. Он продавал малолетних девочек и мальчиков, детей арестованных им по надуманным обвинениям людей, разным извращенцам и в подпольные бордели. Волна ненависти буквально нахлынула на меня. Во всём коридоре разом взорвались все плафоны на потолке и коридор погрузился в полумрак, разбавленный редким светом настенных светильников. Они, почему-то, уцелели. А ведь это серьёзный косяк со стороны Кирова. Заняв должность наркома внутренних дел он сосредоточился больше на Москве и Подмосковье, а Питер оставил на потом. Ну да теперь я буду наводить здесь по настоящему большевистский порядок.
Я обратился к этой мрази в человеческом обличии.
— Сейчас ты умрёшь страшной смертью и умирая ты будешь вспоминать всех детей, которых ты обрёк на мучения и страдания. Можешь приступать.
Уже бывший НКВДешник начал с воем срывать с себя одежду и, оставшись абсолютно голым, принялся отрывать от себя куски окровавленной плоти. Я контролировал его разум, не давая скатиться в безумие, и он всё прекрасно осознавал и чувствовал. И я не дам легко сдохнуть этому выродку до самого последнего момента, пока хоть клочок мяса останется на его костях. Сзади кто-то из моих вывалил на пол содержимое желудка. Да и в коридоре было видно, что почти все, высыпавшие из кабинетов, активно блюют. Меня самого мутило от жуткого зрелища, но расслабляться я себе не мог позволить. 15 долгих минут я держал сознание нелюди в этом мире, пока не почувствовал, что всё, дальше предел.
— Отправляйся в ад, мразь. Тебя там черти заждались.
Страшно захрипев остатки того, что совсем недавно ходило в человеческом обличии, рухнули замертво на пол. Я обернулся к своим. Они все четверо стояли с абсолютно белыми лицами и толикой страха в глазах. А вообще молодцы. Хоть и струхнули, но не до ужаса. Чего не скажешь об уже забытом мной ещё одном хлыще. Вот тот скрючился, прижавшись к плинтусу, и чуть слышно поскуливал. Пришлось опять встряхнуть его и в очередной раз задать свой вопрос.
— Где начальник управления Медведь?
— О..о…о. он а..а.а. арестовааан, — дрожа и заикаясь ответил он, всеми силами стараясь не смотреть на меня.
— Так, понятно, — пока я его держал сработал Контакт, — Ты пока можешь быть свободен. Советую написать чистосердечное признание о том, как ты продавал имущество арестованных и вернуть государству все вырученные деньги. Застрелиться у тебя не получится, так что даже не пытайся. А теперь исчезни с глаз моих, — мне на секунду показалось, что он испарился не долетев до пола. Так же мгновенно исчезли все, кто высыпал в коридор, услышав стрельбу, стоило лишь перевести на них взгляд.
Из того, что я узнал стало известно, что начальник управления Медведь был арестован уже 2 декабря, когда мы с Кировым "загарали" в Торжке, по приказу Ягоды. На его место был назначен Заковский[31], ставленник тогдашнего наркома внудел. С первого же дня на этом посту Заковский отдал приказ на массовые аресты в Ленинграде и области. Арестовывали, в основном, активных сторонников Сталина и просто честных коммунистов. Кто-то начал сводить старые счёты, кто-то писал доносы с целью завладеть приглянувшейся жилплощадью или занять чью-то должность. Под этот молох и попал мой будущий, я надеюсь, тесть.
Приёмная Заковского встретила нас звенящей пустотой. Да и вообще всё управление будто бы вымерло. Видимо слух о том, что к ним пожаловал сам сталинский палач, как цунами прокатился по кабинетам. В самом же кабинете начальника управления кто-то был, я ясно видел его ауру. И этот кто-то был в состоянии ужаса и паники. Мои сопровождающие сунулись, было к двери, но я успел их остановить. В ту же секунду раздались выстрелы и в дверном полотне появились дырочки от пуль. Одна, две, три. Ну хватит, пострелял и будет. Силой парализую жертву и вхожу в кабинет. Скрючившись над столом с вытянутой рукой, с зажатым в ней пистолетом ТТ, направленным на дверь, в кабинете находился лишь его, думаю что уже бывший, хозяин. Забрав из его рук оружие, частично снял с него паралич и поставил по стойке смирно. Потом проделал с ним, ставшую уже привычной, процедуру снятия памяти. Мои подозрения полностью подтвердились. Задачей Заковского было организация массовых репрессий с целью дискредитации Советской власти и Сталина в частности. Действовал по прямому приказу Ягоды. С орденом иллюминатов не связан, его использовали втёмную.
В этот момент из приёмной донёсся какой-то шум и крики. Выйдя туда увидел эпическую картину. Друг напротив друга стояли люди в одинаковой форме и целились друг в друга из оружия.
— Что здесь происходит? — рявкнул я, усилив голос Силой так, что у всех мурашки по спине побежали.
Старший из пришедших, а их, скорее всего, вызвал по телефону Заковский, хотел было что-то грубо ответить, но увидев мой наряд и ордена на груди, замолчал, не зная как себя вести дальше. Я предъявил ему свой мандат, содержание которого повергло его в состояние шока. Затем он сам представился, назвавшись командиром конвойной роты Андреевым и приказал своим подчинённым опустить оружие. Знакомство скрепили рукопожатием. Сработал контакт. Честный служака. Его поднял по тревоге сам Заковский, сказав, что на здание УНКВД напали террористы, которых необходимо уничтожить во что бы то ни стало.
— Бывший начальник Управления арестован и будет расстрелян как враг народа. Ваша задача взять под свой контроль все входы и выходы из здания, всех впускать и никого не выпускать. При любом, я повторяю, любом сопротивлении или неподчинении применять оружие на поражение без предупреждения. Доставить немедленно из внутренней тюрьмы находящегося там начальника управления Медведя. Остальных заключённых не трогать, кормить в соответствии с внутренним распорядком. Будем чистить этот гадюшник, — Андреев козырнул и убежал отдавать распоряжения своим подчинённым. Зная о нём всё я уверен, что через пять минут ни одна муха не сможет вылететь из здания. Надо будет потом с ним съездить к нему домой и вылечить его больного сына. Честным людям надо помогать.
Примерно через 20 минут в дверь кабинета зашёл сотрудник НКВД с петлицами сержанта. Вскинув руку к фуражке он доложил.
— Товарищ Головин, заключённый Медведь по вашему приказанию доставлен.
— Сержант, ты думай что говоришь. Не заключённый, а начальник Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области, — вспылил я, — в другой раз так ошибёшься и поедешь Заполярье от снега очищать.
— Виноват, товарищ Головин, — сержант вытянулся в струнку, — больше подобное не повторится.
— Хорошо. Можете быть свободным и пригласите товарища Медведя.
В кабинет вошёл человек в порванной гимнастёрке с сорванными петлицами и с синяками на лице. Внешне Медведь не соответствовал своей фамилии. Был он довольно щуплым, с бородкой как у Дзержинского.
Я встал из-за стола, за которым сидел и протянул Медведю руку.
— Здравствуйте, Филипп Демьянович. Рад с вами познакомиться. Меня зовут Головин Виктор Михайлович. Я порученец товарища Сталина. Извините, что временно занял ваше место. Так уж сложились обстоятельства, — я крепко пожал ему руку. Контакт. Слава богу, наш. Преданный товарищ, честный, принципиальный. Наверное за это его и убрали. Значит будем и дальше с ним работать.
Медведь ознакомился с моим мандатом, который так же ввёл его в шок, и, кивнув в сторону так и стоящего по стойке смирно Заковского, спросил.
— А с этим что?
— А этот пока побудет частью интерьера, а потом решим что с ним делать. Допросим, конечно. Вернее вы допросите. Хотя ничего путного он и не знает. Так, мелкая сошка, способная лишь воровать, да пользоваться своей безнаказанностью. Ему скорее уголовная статья светит, — с этими словами я протянул руку к телефону и набрал номер приёмной Сталина.
— Добрый вечер, товарищ Поскрёбышев. Это Головин беспокоит. Соедините, пожалуйста, с товарищем Сталиным.
Через короткое время в трубке раздался голос с грузинским акцентом.
— Слушаю тебя, Виктор. Как там дела в Ленинграде?
— В Ленинграде бардак, Иосиф Виссарионович. Заковский, назначенный Ягодой начальником УНКВД, начал массовые аресты с целью дискредетации Советской власти. Им был арестован отстранённый Ягодой начальник Управления товарищ Медведь, которого подвергли пыткам и издевательствам. Вскрылись факты торговли имуществом арестованных и даже торговли детьми со стороны подчинённых Заковского. Сам Заковский мной арестован. Товарищ Медведь освобождён из-под стражи и уже приступил к своим обязанностям. Вы можете ему полностью доверять. Принял решение задержаться в Ленинграде для наведения порядка в органах НКВД и в городе в целом.
— Они там что, работорговлей занялись? — Сталин был в бешенстве.
— Хуже, товарищ Сталин. Малолетних детей арестованных продавали разным извращенцам и в подпольные бордели. Тот, кто непосредственно этим занимался мной допрошен и жестоко наказан.
— Я надэюсь эта тварь сдохла в муках? — из трубки явно лились волны ненависти.
— Думаю, что черти в аду попросятся на курсы по повышению квалификации, Иосиф Виссарионович, — немного разрядил я обстановку. В ярости Сталин вполне способен наломать дров.
— Товарищ Медведь рядом с вами?
— Да, он рядом. Передаю ему трубку.
Медведь чуть дрожащей рукой взял трубку и вытянулся в струнку. А я вышел в приёмную к своим парням.
— Ну что, братцы-кролики. Отошли немного? — с усмешкой спросил их.
— Блин, командир, ну ты и дал, — покачал головой старший из них, старший лейтенант госбезопасности Седых Олег.
— С такими мразями по другому нельзя. Эта тварь детьми торговал. Извращенцам всяким их продавал. — я с чувством врезал кулаком по столу. На некогда ровной дубовой столешнице образовалась внушительная вмятина.
В дверях кабинета показался Медведь.
— Товарищ Головин, товарищ Сталин приказал выполнять все ваши распоряжения.
— Ну значит начнём работать. Во первых необходимо немедленно арестовать всех, кого с собой привёл Заковский. Арестовать и вдумчиво допросить. Думаю что отпираться они не будут, особенно если им пригрозить тем, что иначе допрашивать их буду я.
Медведь удивлённо посмотрел на меня.
— Потом вам ваши подчинённые расскажут, Филипп Демьянович, — с усмешкой ответил я на его немой вопрос.
— Во вторых необходимо немедленно послать опергруппы на адреса, которые я укажу. Там находятся дети, которых подручные Заковского, или вернее, Штубиса, продали. Детей освободить, всех остальных, находящихся там, уничтожить.
Медведь попытался что-то возразить, но я резко остановил его.
— Никакого суда над этими выродками не будет. Считайте что я, в соответствии с данными мне полномочиями, их всех осудил и приговорил к высшей мере. На этом дискуссия о законности закончена. Всё, действуйте. И скажите тем, кто будет этим вопросом заниматься, что если хоть с одного ребёнка по их халатности упадёт хоть один волос, или они проявят излишнюю гуманность к остальным, находящимся там, то я их на куски порву. Они в курсе, как это может быть. Кроме того вам необходимо в кратчайший срок, максимум к утру завтрашнего дня, ознакомиться со всеми изменениями, произошедшими в стране и в вашем ведомстве за то время, пока вы "отдыхали" в камере.
— А что с ним делать? — Медведь кивнул в сторону стоящего в виде статуи Заковского-Штубиса.
— Тьфу ты, совсем забыл про него, — с этими словами я снял с него оцепенение.
Заковский как подкошенный рухнул на пол.
— Отправьте его в камеру. В ту самую, в которой вы сидели. Особо нам он и не нужен. Расстреляем, когда руки дойдут. А пока пусть кается во всех своих грехах, — я поставил ментальную закладку в сознание Заковского и теперь солгать он не сможет.
— Да, и ещё, Филипп Демьянович, позвоните во внутреннюю тюрьму и сообщите что я туда направляюсь. Чтобы не возникло лишних вопросов и недоразумений поставьте их в известность о моих полномочиях.
Внутренняя тюрьма встретила стоящими навытяжку охранниками и атмосферой обречённости. Получив у старшего ключи от камеры, где сидел отец Ольги я направился туда. Замок открылся с громким лязгом. В камере царил полумрак. Николай Фомич сидел на нарах, опустив голову и не глядя на входящих. Хотя по внутренним правилам должен был встречать стоя. Видимо за эти дни его так и не смогли сломать.
— Что-то ты засиделся здесь, дядя Коля, — с усмешкой сказал я. Мы давно уже договорились, что я его так буду называть, — поехали домой. Тут, конечно, харчи дармовые, но пироги у тёти Тони всё же получше будут.
— Виктор? Ты как здесь? — с большим удивление спросил Стрельников и хотел было уже броситься ко мне, но остановился, увидев входящего в камеру сотрудника НКВД.
— Товарищ Головин, мы там форму чистую приготовили для товарища Стрельникова и воду чтобы умыться, — доложил старший охранник.
— Благодарю. Можете быть свободны.
Охранник молча козырнул, повернулся кругом и вышел из камеры.
— Виктор, а это, вообще, как? — удивлению Стрельникова не было предела.
— А это теперь так, дядя Коля, — в унисон ему ответил я, — поехали домой, а то устал и жрать хочется со страшной силой. А голодный я злой. А когда я злой, то могу кому-то сделать очень плохо.
И только тут Ольгин отец обратил внимание на орденский иконостас на моей груди. Он аж вытянулся как новобранец перед генералом.
— Дядя Коля, ты чего? — ошеломлённо спросил я его.
— Извините, товарищ Герой Советского Союза, — отчеканил он своим поставленным командирским голосом. Видимо вид такого количества наград окончательно сбил его с толку.
— И ты, дядя Коля, туда же. Ну, да, награды. Было за что, вот и наградили, но от этого другим я не стал, так что заканчивай тут церемонии и поехали. Ну правда проголодался со страшной силой, — взмолился я, — пирогов тёти Тониных хочу, с капустой. Да и по девчонкам соскучился.
Видимо мой тон растопил, таки, что-то внутри Стрельникова и он буквально выпустил из себя воздух, став прежним.
В отдельном помещении он умылся, побрился и переоделся в чистую форму, правда без знаков различия. Пока шли на выход из тюремного блока, все встречные охранники вставали при нашем приближении по стойке смирно и отдавали честь. На улице нас ждали два легковых авто и ребята старшего лейтенанта Седых. Мы с Ольгиным отцом сели в одну, с нами сел сам Седых и один из его людей в качестве водителя. Двое других поехали на второй машине. Уже когда выехали на Литейный проспект и поехали в сторону дома, Николай Фомич задал свой вопрос.
— Виктор, а ты теперь кто?
— Дядя Коля, я тебе покажу одну бумагу, только ты сильно не удивляйся, — с этими словами я протянул ему свой мандат.
— Ну ни х… себе, — в последний момент Стрельников удержал готовое вырваться матерное слово, — Я такого никогда раньше не видел. Хотя, если судить по наградам, такая должность и такие полномочия удивлять не должны.
Когда уже подъехали к дому, я попросил Седых остаться пока внизу в подъезде. Боюсь что сердце Антонины Владимировны может не выдержать вида людей в форме НКВД. Мы с Николаем Фомичём поднялись наверх и позвонили в дверной звонок. Дверь открыла Ольга и замерла, с изумлением глядя на своего отца и на мою, выглядывающую из-за его плеча, улыбающуюся физиономию.
— Папкааа! — она бросилась на шею отцу, — папка вернулся!
Николай Фомич обнимал свою дочь, старательно пряча повлажневшие глаза.
На шум из комнаты вышла Антонина Владимировна и, увидев мужа, начала медленно сползать по стене. Аура у неё замерцала тревожными всполохами. Сволочи, всё таки довели человека до инфаркта. Я подскочил к своей будущей тёще и положил руки ей на область сердца. Кровоток начал востанавливаться, сердце заработало ровно, рубцы на сердечной мышце начали стремительно рассасываться. Всё, сердце Ольгиной мамы заработало как новенькое. Она с благодарностью посмотрела на меня и тоже бросилась к мужу. Так они и стояли обнявшись втроём, пока я не прервал их семейную идилию своим покашливанием.
— Я, конечно, дико извиняюсь, но где Настя?
И тут на меня налетел ураган, по имени княгиня Анастасия. Я был обласкан и зацелован. При чём в этом активно участвовала и Ольга, ничуть не стесняясь своих родителей.
— Так, девчонки, хватит. Дайте я хоть пальто сниму. И вообще, нас с дядей Колей кто-нибуть накормит, или мы обратно поедем?
Две полуграции освободили меня из своего плена и начали помогать снять пальто. Опять же вдвоём. Когда я повернулся от вешалки в прихожей воцарилась гробовая тишина. Слышно было как из крана на кухне капают редкие капли воды.
— Ви-и-тя! — почему-то шёпотом произнесла Антонина Владимировна, закрыв при этом рот ладонью. А Ольга с Настей смотрели с изумлением и восторгом.
— Ну, вот, как-то так, — я смущаясь одёрнул и без того всегда безупречный френч. Портупею с пистолетом я оставил у Седых. Неловкую паузу прервал телефонный звонок. Трубку подняла Ольга.
— Квартира Стрельниковых, слушаю вас, — и тут же протянула трубку мне, — Спрашивают товарища Головина.
— Головин. Слушаю.
Звонил Седых, чтобы сообщить, что телефон вновь подключён и что просили связаться с начальником УНКВД.
— Ясно, сейчас же свяжусь. Вы то сами где и как устраиваться будете?
— Не волнуйся, командир. Мы здесь рядом. По двое будем дежурить у двери квартиры. Это приказ товарища Сталина.
— Понятно. Тогда бди. Спокойной тебе ночи.
Закончив разговор со старшим моей охраны я набрал Управление. Дежурный сразу связал меня с Медведем.
— Товарищ Головин, со мной связался камандир одной из групп, выехавших по поводу детей. Они накрыли притон. Детей всех вывезли, всех лиц мужского пола уничтожили на месте. Он спрашивает, что ему делать с оставшимися женщинами и несколькими подростками. По его словам среди них есть родственники кого-то из партактива.
— Они там развлекались, или…?
— По словам оперативника, развлекались.
— Тогда какого чёрта он запрашивает дополнительные инструкции, когда ему был дан чёткий приказ? — заорал я в трубку, — Вот пусть этот самый приказ и выполняет до последней запятой, а я утром приеду и проверю и спаси его боги, если он будет там либеральничать.
— Но там же замешаны люди из партактива, могут быть проблемы по партийной линии, — начал оправдываться Медведь.
— Филипп Демьянович, — я вздохнул успокаиваясь, — я уже начинаю жалеть что вытащил вас из камеры. Запомните раз и навсегда, коммунист, большевик, партийный работник должен быть кристально чистым. Если это не так, от какой он, к чёрту, большевик? А если он ещё и пользуется своим положением для подобного рода извращений, то ему прямая дорога с кайлом в руках какой-нибуть канал строить. И это при наличии смягчающих вину обстоятельств. Так что выполняйте данный приказ, а по адресам проживания отправьте дополнительно людей, пусть произведут аресты этих самых партактивистов, чья активность направлена явно не в ту сторону. Работайте. Утром отчёт со всех старших групп. Всё, отбой.
Положив трубку я обернулся на замерших со страхом в глазах Стрельниковых и Настю.
— Ну голодный я просто, потому и злой, — я постарался шуткой разрядить атмосферу.
— Ой, я сейчас, — первой отреагировала Настя и бросилась на кухню. Ольга побежала вслед за ней. Старшее поколение остались в прихожей. И если Николай Фомич смотрел на всё уже спокойно, то Антонина Владимировна была сильно взволнована. Я тяжело вздохнул и достал из внутреннего кармана свой мандат.
— Вот, прочитайте, тётя Тоня, чтобы вопросов больше не возникало, — с этими словами я протянул заветную красную корочку.
Наконец-то нас с Николаем Фомичём накормили вкусным мясным рагу и напоили горячим чаем. Жизнь сразу заиграла яркими красками, но начало клонить в сон. Попрощавшись до утра со Стрельниковыми я взял у Насти ключи и вышел на лестничную площадку. Там несли свою службу двое бойцов из моей охраны. Молча кивнув им, открыл ключом дверь соседней квартиры, в которой мы с Настей снимал две комнаты, и прошёл к себе, стараясь не разбудить хозяйку. Не помня себе разделся и завалился на диван, укрывшись одеялом. По моему, вырубился я ещё на подлёте к подушке.
Утро встретило меня яркими лучами зимнего солнца и деликатным постукиванием в дверь комнаты.
— Месье ВиктОр, вы проснулись? — раздалась из-за двери французская речь. Наша хозяйка, Суворова Ирина Павловна, просто обожала говорить на французском языке и мы с ней постоянно разговаривали на нём. Кстати, благодаря этому и Настя начала вполне сносно изъясняться на языке далёкой Франции.
— Да, мадам, я проснулся и уже встаю.
— ВиктОр, там какие-то люди в форме спрашивают Вас. Я вначале испугалась, но они вели себя очень вежливо и в дверь заходит отказались.
— Доброе утро, мадам, — я вышел из комнаты уже полностью одетым, — Это по моей новой работе. Прошу прощения за беспокойство.
— Не стоит извиняться, мой юный друг. Я всё равно мало сплю и очень рано встаю по утрам, — на безупречном парижском диалекте произнесла бывшая графиня.
Как оказалось, Медведь связался с Седых и попросил его передать мне, что на 8 часов утра назначен сбор всех командиров опергрупп на общее совещание и постановку задач. Кивнув я прошёл в квартиру Стрельниковых. Тётя Тоня скорее всего уже на ногах, да и Николай Фомич не любитель разлёживаться по утрам, так что чаем меня они точно напоят. Только поинтересовался у Седых, как у них с питанием. Оказалось что всё нормально, успели уже позавтракать по очереди в расположенной рядом столовой горкомхоза.
За чаем узнал, наконец, обстоятельства ареста Стрельникова. Как оказалось косвенно в этом была моя вина. Кто-то раскопал, что Ольга уезжала из Владивостока тяжело больной по документам, а приехала в Ленинград абсолютно здоровой. Версия с неизвестным шаманом не прокатила, а тут ещё и покушение на Кирова. Вот этот не в меру ретивый сотрудник и свалил всё в одну кучу, обвинив Николая Фомича в подделке документов о болезни дочери с целью выехать в Ленинград и организовать здесь покушение на Кирова. На допросах до мер физического воздействия, а попросту, до избиений, дело не дошло, дали пару раз для вразумления и бросили в камеру. А тут и я нарисовался так эффектно.
Посоветовав Николаю Фомичу сегодня на службу не ходить, а отдохнуть с семьёй, я отправился в управление НКВД.
На совещание собралось довольно много народа. Тут были и командиры опергрупп и начальники отделений милиции города и начальник уголовного розыска. При моём появлении в кабинете Медведя, сам хозяин кабинета приветствовал меня стоя, что вызвало немалое удивление у собравшихся. Кто-то, конечно, слышал о вчерашней расправе над торговцем детьми, но мало этому верили. Да и на вид я явно не дотягивал до матёрого волчары, каким меня, наверное, представляли, хотя и выгляжу старше своих нынешних лет. Ребятки, не волк я. Я — Дракон.
После того, как начальник УНКВД Медведь представил меня собравшимся как личного порученца товарища Сталина с самыми широкими полномочиями, начались доклады командиров опергрупп. Всего за прошедшую ночь было ликвидировано больше десятка различных притонов, в половине из которых были дети в качестве игрушек для извращенцев. На месте было уничтожено больше сотни завсегдатаев и содержателей этих заведений. Все были предварительно допрошены, дети освобождены и отправлены в один из интернатов, куда в срочном порядке направили медиков и дополнительный персонал. На данный момент проводились вторичные, как их назвали, аресты по местам проживания посетителей борделей. Я вынес предложение активнее привлекать сотрудников уголовного розыска. Уж кому как не им знать о всех злачных местах города. Кроме того я распорядился в срочном порядке немедленно привлечь по возможности в каждую группу фотографа, а ещё лучше кинооператора и тщательно фиксировать на плёнку все действия. Так же отдал приказ все притоны, где будут обнаружены дети-рабы зачищать по жёсткому варианту не взирая на должности после экспресс-допроса. Всё с фото-кино фиксацией. Всех остальных в камеру для последующей фильтрации. Рецидивистов по усмотрению сотрудников УгРо либо сразу в расход, либо в камеру.
В этот момент зазвонил телефон. Медведь поднял трубку и тут же вытянулся в струнку. Понятно. Так вытягиваются лишь перед одним человеком. Когда-то, ещё ТАМ, я читал, что рабочий день у Сталина начинался в районе 12 часов дня. Либо наврали, либо сегодня Сталин изменил свои привычки из-за меня и Ленинградских событий. Медведь молча протянул мне трубку.
— Доброе утро, товарищ Сталин!
— Судя по тому, что мне с самого утра сообщает товарищ Жданов, утро не такое и доброе, товарищ Головин, — похоже с утра пораньше успели нажаловаться на меня, хотя судя по тону Сталин не был зол, — вы что там в Ленинграде устроили?
— Проводим чистку города от преступных элементов. Вскрылись факты продажи детей ранее арестованных лиц в притоны для извращенцев. Мной принято решение о полной зачистке города и физической ликвидации на месте замешанных в торговле детьми и в использовании их в качестве рабов. Все действия тщательно фиксируются в протоколах, а с сегодняшнего дня мной принято решение проводить кино-фото фиксацию всех действий сотрудников НКВД и привлечённых сотрудников уголовного розыска. Прошу вашей санкции на объявление в городе особого положения и о привлечении к мероприятиям войск НКВД и частей гарнизона города. Так же прошу разрешить мне задержаться здесь до нормализации криминогенной обстановки.
В трубке воцарилась тишина. Видимо Сталин обдумывал сказанное мной. Почти через минуту вновь раздался спокойный голос Сталина.
— Товарищ Жданов жалуется, что твои архаровцы без суда и следствия расстреляли второго секретаря одного из районов.
— Так точно, товарищ Сталин, расстреляли. К сожалению я там не присутствовал, а то бы расстрелом дело не ограничилось. Перед тем, как расстрелять, его буквально сняли с 11-ти летней девочки. Я не знаю, что именно сказал Вам товарищ Жданов, но по моему глубочайшему убеждению, таких деятелей в рядах партии быть не должно, а тем более на руководящих постах. Место таким как он на стройках народного хозяйства под конвоем с кайлом и тачкой в руках. И это в случае наличия смягчающих обстоятельств, — я начал потихоньку закипать.
— Не кипятись, Виктор, — похоже что Сталин всё же на моей стороне, — Я даю тебе десять дней, чтобы навести порядок в Ленинграде. И постарайся чтобы крови было поменьше. Могут пострадать и невиновные. А товарищу Жданову я позвоню и предупрежу, чтобы не вмешивался в твою работу. И сам к нему зайди. Познакомься. — последнее слово Сталин выделил особенно. Понятно, хочет проверить его на лояльность.
— Спасибо, товарищ Сталин. Возложенное доверие оправдаю. Сам лично всё буду контролировать и постараюсь не допустить напрасных жертв. А с товарищем Ждановым сегодня же познакомлюсь.
— Работайте, товарищ Головин. И помните, десять дней и ни дня больше, — Сталин не прощаясь положил трубку.
Я, положив трубку, обернулся к, застывшим в абсолютной тишине, собравшимся.
— Товарищ Сталин полностью одобрил наши действия, так что за работу, товарищи, — я обернулся к стоящему не дыша Медведю. — Объявляйте особое положение по городу и поднимайте части НКВД. Если необходимо, то привлекайте подразделения Красной Армии, расквартированные в Ленинграде. Перекрыть все дороги, ведущие в город, каждую тропинку. Всех подозрительных задерживать. В случае сопротивления в крайнем случае разрешаю огонь на поражение. Не забудьте про фотографов и кинооператоров. Если необходимо, то мобилизуйте кинооператоров с "Ленфильма". Доклады старших групп дважды в день. Всем приступить к исполнению своих обязанностей.
Со Ждановым знакомство прошло на редкость в дружеском ключе. Тут, видимо, сказался звонок от Сталина с одобрением всех моих действий. При знакомстве как всегда сработал Контакт и я знал о Жданове всё. Как и у всех, скелетов в его шкафу хватало. Главное, что скелеты эти не смердели предательством, а с остальным разберёмся позднее. Выяснив для себя, что под него никто не копает, Жданов готов был оказать любую помощь. Его звонок на киностудию "Ленфильм" помог быстро мобилизовать всех кинооператоров с запасами плёнки. Перед тем, как попрощаться, я прямо из его кабинета набрал знакомый номер и доложил Сталину, что товарищ Жданов оказывает всестороннюю помощь в деле искоренения преступности в колыбели революции. От этих слов Жданов буквально расцвёл и я стал для него практически лучшим другом и желанным гостем, а Сталин понял, что Жданов не связан с иллюминатами и ему можно доверять.
Следующие 10 дней впоследствии назвали "Невской баней". Жёсткие меры привели к тому, что в городе удалось практически полностью искоренить преступность. Оставшиеся мелкие сошки, не успевшие сбежать из города, зарылись как можно глубже, в надежде переждать тяжёлые для них времена и потом уехать куда подальше от ставшего таким негостеприимным города. Партийная организация города и городских предприятий тоже было тщательно вычищена. Брать взятки, воровать, присваивать чужое имущество стало смертельно опасно. Жалобы на меня, сотрудников НКВД, на начальника уголовного розыска Красношеева, на начальника УНКВД Медведя шли буквально мешками. Зато мы добились того, что можно было обвешавшись золотом ночью спокойно пройти пешком через любой район города. Простые люди наконец-то вздохнули свободно. К слову сказать, преступность до этого в Питере процветала. Я как-то бросил фразу, "Бандитский Петербург" и она пошла гулять в народе. Одним из результатов моих действий стал строгий выговор, вынесенный Кирову по партийной линии. Я думал что он обидется, но нет. Сам мне позвонил и одобрил мою работу. Сталин так же был доволен проделанной работой и особенно тем, что не утопили город в крови, хотя ряды землекопов и вальщиков леса существенно пополнились. Так же Сталин просил выразить благодарность всем участникам проведённой операции.
В последний, десятый день, состоялось общее построение оперативников НКВД и уголовного розыска. К сожалению не обошлось без потерь. Несколько человек погибли в перестрелках. В таких случаях притоны, где оказали сопротивление и убили наших сотрудников, зачищались полностью. Я приказал выделить средства из фондов НКВД на пожизненную пенсию семьям погибших, взять под контроль их детей, если они были, и помочь им с дальнейшим поступлением на учёбу в выбранные ими учебные заведения. И, конечно, обязательно решить квартирный вопрос. Пообещал лично проконтролировать исполнение. На построении я передал благодарность за проделанную работу от товарища Сталина и всем были вручены знаки "Почётный работник ВЧК-ГПУ". На построении присутствовал Жданов, который так же со своей стороны выразил благодарность всем сотрудникам и пообещал по линии обкома и горкома ВКП(б) всевозможную помощь. После построения я отвёл в сторону Андреева, командира конвойной роты, и съездил с ним к нему домой. У его сына была астма и мне пришлось, выставив за дверь родителей, почти час заниматься его лечением. Когда я вышел из комнаты с бледным лицом, чем изрядно напугал хозяев, мальчишка крепко спал ровно дыша полной грудью. Жена Андреева хотела, было, упасть на колени передо мной, но я в последний момент удержал её, прижал палец к губам, давая понять, что о произошедшем нужно помалкивать и, кивнув на прощание, молча вышел из квартиры. Нужно тоже отдохнуть. Всё же лечение отнимает не мало сил.
А на следующий день я собрал свои вещи, попрощался со Стрельниковыми, попросил присмотреть некоторое время за Настей и самолётом вылетел в Москву. Седых со своими людьми так и сопровождал меня все эти дни безотлучно и теперь с гордостью носил наградной знак и повязку на руке. Словил пулю в одном из притонов. И хотя рану я ему почти полностью залечил, повязку он так и оставил. Видимо для форсу и героического образа.
В Москве на аэродроме нас встречал Власик. Загрузившись в машины поехали в Кремль к Сталину. С собой я вёз несколько бобин с отснятым материалом и большую пачку фотографий для отчёта о проделанной работе. В кабинете Сталина сидело ещё двое. И если один из них мне был хорошо знаком по старым фото и по характерному пенсне, то второго я сразу и не узнал. Лишь напрягши память вспомнил, что это Серго Орджоникидзе, нарком тяжёлой промышленности, член Политбюро ЦК ВКП(б). Сказать, что он был разъярён, это ничего не сказать. И причину его ярости я прекрасно знал, потому и захватил с собой папку с фотоснимками. Не успел я войти как он буквально набросился на меня, осыпая русскими и грузинскими ругательствами. Сталин, при этом, сидел за своим столом с явно недовольным видом. Когда накал ругательств дошёл, видимо, до своего апогея, Орджоникидзе попытался схватить меня за грудки, но застыл в оцепенении, с протянутыми в мою сторону руками с растопыренными пальцами, буквально в считанных сантиметрах от меня.
— Товарищи, а что, собственно, происходит? — спокойно задал я вопрос, уже зная ответ.
Сталин тяжело вздохнул и раскурив трубку, сказал, — Твои абреки, Виктор, застрелили его ближайшего помощника и друга.
— Вы разрешите, товарищ Сталин? — я кивнул в сторону Орджоникидзе.
Сталин чуть заметно кивнул и прищурившись смотрел через дым, идущий из трубки. Я положил на угол стола папку с фотографиями и протоколами и положил ладони на виски застывшего Орджоникидзе. В его глазах уже не было ярости, а был лишь страх и непонимание того, что происходит. Ну что можно сказать? Ни рыба ни мясо. Любит власть, буквально купается в ней. С одной стороны поддерживает Сталина, а с другой во всю заигрывает с троцкистами, позволяя им в своём присутствии обсуждать свои планы. В подчинённом ему ведомстве во всю процветают приписки, поощряется нарушение технологии производства в погоне за количественными показателями. Я так и показал Сталину рукой что, мол, ни то ни сё. Он молча кивнул.
— Отпусти его, Виктор, — Сталин выпустил клуб дыма, — Сейчас разговор будет серьёзный.
Я слегка повёл рукой и Орджоникидзе рухнул на колени.
— Поднимайся, Серго и сядь, — Сталин встал из-за стола и подошёл ближе, — Сейчас товарищ Головин всё всем объяснит.
Орджоникидзе молча сел за стол, бросая на меня испепеляющие взгляды. Я лишь хмыкнул и молча разложил на столе фотографии, на которых в одном из притонов извращенцев был запечатлён правая рука Орджоникидзе, да не один, а на мальчике, явно несовершеннолетнем, в окружении таких же малолетних голых девочек. Получилось так, что в облаве на тот притон я принимал участие и прежде чем пустить извращенца в расход, считал у него память. Оттуда и узнал кто он и чей помощник и друг. Я так же молча толкнул пару особо пикантных снимков в сторону Орджоникидзе.
— Есть ещё киноплёнка. Я десять минут сдерживал парней, чтобы они не разорвали его раньше времени, — я не стал рассказывать, что, на самом деле, извращенца не пристрелили, а он сдох страшной смертью, отрывая от себя куски плоти.
— Кито ещё это видел? — Сталин был в бешенстве.
— Те, кто видел и участвовал больше никому об этом не смогут рассказать, — Сталин лишь кивнул, а вот Орджоникидзе явно подумал, что я зачистил всех свидетелей. А я лишь заблокировал у всех часть их воспоминаний. Мне вообще этим пришлось заниматься много, так что практика была большая. Особенно много пришлось работать с детьми, ставшими жертвами извращенцев, удаляя у них воспоминания о проведённом в притонах времени.
— Виктор, посиди в приёмной, попей час с товарищем Поскрёбышевым, — Сталин трубкой указал на дверь.
В приёмной уселся на диван и принялся изучать свежие газеты. Час просидел, читая Советскую прессу, когда меня пригласили обратно в кабинет. Орджоникидзе сидел красный, хоть прикуривай от него, а вот третий участник жаркой беседы, Берия, сидел по прежнему тихо, лишь изредка вытирая платком потеющий лоб. Как я понял, Сталин не стал его выставлять за дверь как меня, а устроил разнос при нём, чтобы знал, что его может ожидать. Фотографий на столе уже не было.
— Где киноплёнка? — Сталин был немногословен, но было видно, что вспышка бешенства уже прошла.
— В опломбированном портфеле у товарища Поскрёбышева.
— Иди, Серго, и подумай. Хорошо подумай. И своих подчинённых заставь хорошо думать, — Сталин небрежно махнул рукой в сторону двери. Орджоникидзе встал и как побитая собака направился на выход. Проходя мимо меня он чуть слышно бросил, — Извини.
Я лишь молча кивнул головой, давая понять, что извинения приняты.
Когда дверь за Орджоникидзе закрылась, Сталин, наконец, обратил внимание на сидящего здесь же Берию.
— Вот, товарищ Берия, познакомься. Это Виктор Головин. Он у нас здесь князем работает и драконом, — Сталин повеселел и откровенно забавлялся, — а ещё он, по совместительству, мой личный порученец с самыми широкими полномочиями. Ни у кого таких полномочий в Советском Союзе нет, даже у меня, а у него они есть.
Берия торопливо протянул мне руку, которую я пожал. Контакт. Ну что можно сказать? Предан Сталину. Страстно желает быть первым, но ясно понимает, что ему это не дано, поэтому вполне готов довольствоваться вторыми ролями. Удивлён и обрадован своим переводом в Москву. Любит свою жену и сына.
— Очень рад знакомству, Лаврентий Павлович, — я с улыбкой пожал протянутую руку. Сталин удовлетворённо кивнул.
Было видно, что Берия сильно удивился тому, что я знаю его по имени и отчеству, хотя мы ранее нигде не встречались. Однако своё удивление он спрятал вопросом.
— А почему князем и драконом?
— Князем, потому что он сын князя и наследуемого титула его никто не лишал, — за меня ответил Сталин, — Такой вот он у нас Советский князь. А почему дракон, так об этом ты, Лаврентий, — Сталин жёстким взглядом посмотрел в глаза Берии, — узнаешь в своё время.
От сталинского взгляда Берия даже слегка съёжился, а Сталин, тем временем, продолжил.
— Мы с товарищами посовещались и есть мнение, что вам, товарищ Берия, нужно в кратчайшие сроки создать и возглавить новую структуру, которая будет заниматься разработкой и запуском в производство новых видов вооружений и техники. Назовём это ведомство Специальным комитетом при Совнаркоме СССР с правами отдельного наркомата. Подчиняетесь непосредственно мне. Товарищ Головин имеет такие же права и полномочия что и ты. Будете вдвоём руководить комитетом. Виктор выдаёт идеи, ты, Лаврентий, воплощаешь их в жизнь. Права у вас будут широчайшие. Можете привлекать к работам кого угодно, но нужен результат. Помещение вам подобрано, так что сегоня же осмотрите его и начинайте работать.
В том, что Сталин любит пошутить, я убедился ещё раз, когда увидел, какое здание нам выделили для комитета. Это была усадьба Головиных в Потаповском переулке. Когда до Берии дошло, что это одна из моих родовых усадеб, он долго смеялся, говоря, что впервые в СССР дворянину вернули его собственность. Стоящую рядом церковь Успения я убедил сохранить. И как памятник архитектуры и как отличную маскировку. Кто додумается, что под сенью куполов курируются разработки смертоносного оружия. Я дал Берии список тех, кого надо привлечь к работам в комитете и на четыре месяца выпал из реальности.