Глава 6
Настино исполнение этой прекрасной песни было, пожалуй, даже лучше, чем в её том, что называется, каноническом варианте. Были, конечно, мелкие огрехи, но заметно их было только мне. Красивый голос плыл над музыкой, завораживая сказочным звучанием.
Прекрасное Далеко, не будь ко мне жестоко,
Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.
От чистого истока в Прекрасное Далеко,
В Прекрасное Далеко я начинаю путь.
В Прекрасное Далеко я начинаю путь…[11]
Лишь только прозвучали последние аккорды и последние слова песни, как раздались громкие аплодисменты и крики "Браво!". Оказывается мы не заметили, как в вагон-клуб начала собираться публика.
Девушка культмассовик, с восторгом глядя на нас, поинтересовалась, чья это песня, кто автор, на что Настя, с гордостью ответила, кивнув в мою сторону,
— Это мой брат Виктор сочинил.
— Виктор, — обратилась она уже ко мне, — а у Вас есть ещё песни?
Тут к ней присоединилась вся пришедшая публика. Ну их понять можно, с развлечениями в это время, да ещё и в дороге, мягко говоря, не густо.
— Вам песен надо? — хохотнул я, не переставая наигрывать поппури из разных мелодий, — их есть у меня.
А почему бы и нет? Никаких угрызений совести, выдавая эти музыку и песни за свои, я не испытывал. Я всё сделаю для того, чтобы история этого мира пошла по другой колее, а значит никто этих песен не напишет. Зато напишут другие, не менее замечательные. А значит хорошей музыки и хороших песен станет только больше. Уж разную чернуху я точно сюда не привнесу.
— Товарищи, я сразу хочу сказать, что некоторые песни хорошо бы исполнять в сопровождении оркестра, но, боюсь, что большой симфонический оркест займёт как минимум пол состава, — Раздался смех среди собравшихся, — поэтому я постараюсь исполнить их на тех инструментах, которые есть в наличии. Так что прошу Вас быть снисходительными. Итак, следующая песня называется "Товарищ Правда".
Я начал играть вступление. Выбор песни был не просто так, я решил, что идеологически выдержанные песни тоже необходимы. Есть в старых, для меня, советских песнях какая-то энергетика, которая затрагивает те, правильные, струны души.
Остался дом за дымкою степною,
Не скоро я к нему вернусь обратно.
Ты только будь, пожалуйста, со мною.
Товарищ Правда,
Товарищ Правда!
Я все смогу, я клятвы не нарушу,
Своим дыханьем землю обогрею.
Ты только прикажи — и я не струшу,
Товарищ Время,
Товарищ Время!
Я снова поднимаюсь по тревоге.
И снова бой, такой, что пулям тесно!
Ты только не взорвись на полдороге,
Товарищ Сердце,
Товарищ Сердце!
В большом дыму и полночи, и полдни.
А я хочу от дыма их избавить.
Ты только все, пожалуйста, запомни,
Товарищ Память,
Товарищ Память.[12]
Мгновения тишины и оглушительные аплодисменты. И тут меня, что называется, приложило волной светлой энергии, идущей от собравшихся. Я даже рукой схватился стул, на котором сидел, чтобы меня буквально не снесло. Первое ошеломление прошло и стало легко-легко. Казалось что я могу взлететь. Я просто купался в потоках этой лучистой энергии, пронизывающей каждую клеточку тела, напитывая и очищая их от всего тёмного и наносного. Хорошо что моё замешательство длилось какие-то мгновения и этого никто не заметил.
Тут я заметил среди публики только что пришедшего молодого мужчину в кителе и в фуражке с кокардой гражданского воздушного флота.
— Товарищи, следующую песню я хочу посвятит присутствующему здесь представителю нашего славного воздушного флота.
В далёкий край товарищ улетает,
Родные ветры вслед за ним летят.
Любимый город в синей дымке тает:
Знакомый дом, зелёный сад и нежный взгляд.
Пройдёт товарищ все фронты и войны,
Не зная сна, не зная тишины.
Любимый город может спать спокойно,
И видеть сны, и зеленеть среди весны.
Когда ж домой товарищ мой вернётся,
За ним родные ветры прилетят.
Любимый город другу улыбнётся:
Знакомый дом, зелёный сад, весёлый взгляд.[13]
И вновь аплодисменты. Авиатор, смутившись, с лёгким поклоном, козырнул. Девушка культмассовик смотрела на меня с обожанием, что не прошло незаметно для Насти и Ольги. И если первая лишь ехидненько улыбнулась на это, то во взгляде второй появились нотки ревности.
— А теперь, товарищи, сменим, инструмент, — я накинул на плечи ремни аккордеона, — Так как мы с вами едем в этом прекрасном поезде, то и песни должны быть, что называется, дорожными. Следующая называется "От Волги до Енисея". Мы с вами, правда, едем немного в другую сторону, но представьте, что мы доехали до Ленинграда и решили вернуться обратно во Владивосток.
Среди присутствующих раздался смех и чей-то выкрик, — С такими концертами с удовольствием, — на что я изобразил лёгкий поклон и заиграл песню группы "Любэ".
От Волги до Енисея леса, косогоры, да степи.
Рассея, моя ты Рассея от Волги и до Енисея.
Е-я, е-я, Рассея, е-я.
По дороге ночной гармонь заливается,
Девки ходят гурьбой, милым улыбаются.
Ночь такая замечательная рядом с тобой,
Песня русская, мечтательная льется рекой.
От Волги до Енисея ногами не счесть километры.
Рассея, моя Рассея от Волги и до Енисе-е-е-я.
От Волги до Енисея ногами не счесть километры.
Рассея, моя Рассея от Волги и до Енисе-е-е-я.
Е-я, Рассея, е-я.
Гармонист молодой от души старается,
Над речной волной здорово играется.
Сторона моя родная, Русь бревенчатая,
Песня звонкая, шальная, с грустью венчанная…[14]
Если честно, то было сомнение, как воспримут слова "Рассея" и "венчанная", но ничего, приняли просто замечательно.
— Ну а теперь, товарищи, пара песен под гитару.,- я снял с плеч аккордеон и взял в руки гитару, пробежал пальцами по струнам. Хороший инструмент, звучный.
— Следующая песня называется "Берёзы"
Отчего так в России берёзы шумят
Отчего белоствольные всё понимают
У дорог, прислонившись, по ветру стоят
И листву так печально кидают
Я пойду по дороге простору я рад
Может это лишь все, что я в жизни узнаю
Отчего так печальные листья летят
Под рубахою душу лаская
А на сердце опять горячо, горячо
И опять и опять без ответа
А листочек с берёзки упал на плечо
Он как я оторвался от веток…
(группа "Любэ")[15]
Пока играл и пел смотрел на реакцию публики. На лицах собравшихся играли лёгкие улыбки с грустинкой. Значит песня понравилась.
— Ну и сразу ещё одна, — я решил исполнить "Вальс-бостон" Розенбаума.
На ковре из желтых листьев в платьице простом
Из подаренного ветром крепдешина
Танцевала в подворотне осень вальс-бостон
Отлетал теплый день и хрипло пел саксафон
И со всей округи люди приходили к нам
И со всех окрестных крыш слетались птицы
Танцовщице золотой захлопав крыльями
Как давно, как давно звучала музыка там
Как часто вижу я сон
Мой удивительный сон
В котором осень нам танцует вальс-бостон
Там листья падают вниз
Пластинки крутится диск
Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз
Как часто вижу я сон
Мой удивительный сон
В котором осень нам танцует вальс-бостон…
(А. Розенбаум "Вальс-бостон")[16]
Бешеные овации были мне наградой. Вагон уже был забит, буквально, битком. Осталось немного свободного места возле меня. Некоторые из тех, кто пришёл первыми, успели сбегать за своими знакомыми и теперь люди толпились, по моему, даже в тамбуре. Девушки смотрели с обожанием, но как-то прявлять свои чувства не осмеливались, видя рядом со мной двух ослепительных красавиц.
Настя смотрела на меня с гордостью, а Ольга с явной влюблённостью. Ну, в общем-то, этого я и добивался. Весь этот импровизированный концерт я и затеял исключительно ради неё. Кстати, а почему бы и нет? Устрою-ка я пару концертов, пока едем. И хоть какое-то развлечение и Настю надо приучать к публике. Заодно и ещё пару песен с ней разучим и отрепетируем.
— Товарищи, давайте я исполню ещё две песни и на этом закончим, — раздался разочарованный гул, — Ну правда, товарищи, с непривычки немного устал. Но ведь это же не последняя наша встреча здесь? Итак, одна песня будет лирическая и немного грустная, а вторая заводная испанская. Первая называется "Позови меня тихо по имени".
Я начал играть вступление. Всё же есть песни на все времена и ребята из "Любе", что ни говори, гениальные музыканты и исполнители.
Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня.
Отзовется ли сердце безбрежное, несказанное, глупое, нежное.
Снова сумерки всходят бессонные, снова застят мне стекла оконные.
Там кивает сирень и смородина, позови меня, тихая родина.
Позови меня на закате дня, позови меня, грусть печальная, позови меня.
Позови меня на закате дня, позови меня, грусть печальная, позови меня.
Знаю, сбудется наше свидание, затянулось с тобой расставание.
Синий месяц за городом прячется, не тоскуется мне и не плачется.
Колокольчик ли, дальнее эхо ли? Только мимо с тобой мы проехали.
Напылили кругом, накопытили, даже толком дороги не видели….
(группа "Любэ". " Позови меня тихо по имени")[17]
Некоторые из слушателей даже смахнули слезинки с глаз. Заключительной я решил исполнить песню из кинофильма "Отчаянный". Это там, где Антонио Бандерас играл на гитаре. Первые же аккорды и слова заводной песни, да ещё и на испанском, привели публику в восторг. А я выложился полностью. Мне и в той жизни нравилась эта мелодия[18].
Я думал, что от взрыва аплодисментов либо вылетят стекла, либо вагон сойдёт с рельсов. Отложив гитару я низко поклонился публике.
— Огромное спасибо вам, товарищи, за внимание.
Уходили мы под гром оваций. Перед нами расступались, пропуская, и продолжали аплодировать. Девушка культмассовик успела схватить Настю за руку и спросила,
— Девушка, извините, а все эти песни ваш брат написал?
— Да, — как само собой разумеющееся ответила Настя.
— И испанскую?
Настя лишь с улыбкой кивнула.
— Девушка, а как фамилия вашего брата?
— Моего брата зовут Виктор Головин и скоро о нём узнает вся страна, — с гордостью ответила Настя.
А потом я проводил Ольгу до их купе и у самой двери поцеловал в щёку. Боже, кто бы знал КАК я хочу поцеловать её по настоящему, но рано…рано..
Интерлюдия. Родители Ольги
Дверь купе закрылась за Ольгой. Этот очень необычный молодой человек, Виктор, пригласил их дочь в вагон-ресторан пообедать. А как загорелись счастьем глаза их девочки, когда она вновь увидела его. И вот сейчас, с щелчком закрывшейся двери, словно лопнула какая-то верёвка, что душила их, её родителей, все эти годы. Они молча сидели друг напротив друга и впервые не знали что делать. Та невероятная моральная и физическая тяжесть, что многие годы, словно огромная гранитная скала, давила на них, вдруг, по мановению руки этого юноши, исчезла. Их дочь, ещё вчера страдающая от страшной болезни, фактически (что уж самих себя то обманывать?) умирающая, сегодня абсолютно здорова и идёт обедать в ресторан с молодым человеком. Первым тишину нарушил Николай Фомич.
— Гхм. Мне показалось или наша дочь только что ушла на свидание? — пряча улыбку спросил он.
И этот невинный вопрос прорвал какую-то плотину, что сдерживала эмоции. Слёзы неудержимо хлынули из глаз Антонины Владимировны. Слёзы сквозь смех. У неё началась форменная истерика, какая бывает, пожалуй, у тех, кого приговорили к казни и в тот миг, когда топор палача был уже занесён над плахой, зачитали полное помилование. И эти слёзы словно смывали всю ту черноту, что скопилась в душе за долгие годы борьбы с болезнью ребёнка, и одновременно вызывали безумное, невозможное счастье.
Николай Фомич прекрасно понимал состояние своей супруги. У него у самого камень свалился с души, когда Виктор сказал, что теперь Ольга будет абсолютно здорова. И эти слова были произнесены так, что не верить им было невозможно. И он верил. И сейчас он просто подошёл к той, с которой столько пережили вместе, и нежно обнял вздрагивающие от рыданий и смеха плечи. Так они и стояли обнявшись, пока Антонина Владимировна не успокоилась.
— И что теперь будет? — она подняла заплаканные глаза на мужа.
— Даже не знаю, но, думаю, что теперь всё будет хорошо, — посмотрев в глаза жены ответил он.
— А что скажешь о Викторе?
— Очень интересный и необычный юноша.
— О, да, — улыбнулась Антонина Владимировна, — необычный, это не то слово.
Они вдвоём засмеялись.
— А ты знаешь, Коля, — продолжила она, — а мне этот юноша понравился. И не потому, что он вылечил Оленьку. Просто он надёжный. Это чувствуется. Он сметёт любые преграды и сделает всё ради тех, кто ему дорог. И я бы, если честно, хотела, чтобы у них с Оленькой возникла дружба, а там дальше, — она лукаво улыбнулась, — кто знает?
— Мне он тоже нравится, — произнёс Николай Фомич, — Цельный парень. Да ещё с такими способностями. И явно не из простой семьи. Чувствуется в нём воспитание и образованность. И сестра тоже воспитанная и образованная девочка. Да и едут они не в обычном вагоне. Я вот в люкс билетов достать не смог.
— Надо как-то аккуратно пораспросить их о родителях, только так, чтобы не обидеть, — Антонина Владимировна уже начала строить в уме некие планы, которые сама же ещё не сформировала полностью, но подсознательно начала работать в нужном направлении.
Чуть погодя в купе со счастливой улыбкой заглянула Оля и сообщила, что с Виктором и его сестрой Настей они идут в клуб. А примерно часа через полтора вернулась с пунцовыми щеками и застывшим в глазах восхищением.
— Что случилось, дочка, ты сама не своя, — заметила Антонина Владимировна её состояние.
— Мама, там Виктор…,-задохнулась от волнения Ольга.
— Что Виктор? — вскочил Николай Фомич. Что бы не сделал этот парень для них, но если он позволил себе лишнее по отношению к его дочери, то ему несдобровать.
— Папа, всё хорошо, — поспешила Ольга успокоить своего отца, — Просто мы были в клубе и Виктор там играл на инструментах и пел. Вернее вначале Настя спела одну замечательную песню, которую сочинил её брат, а потом он сам играл и на пианино и на аккордеоне и на гитаре и пел свои песни. Он, оказывается, сочиняет такие прекрасные песни и сам пишет музыку и сам же исполняет. А как он играет, мамочка, — волны восхищения так и лились от Ольги, — А одну песню он сочинил и спел на испанском языке. Она такая весёлая и задорная. Он пообещал мне написать перевод на русский. И все ему долго аплодировали. А девушки на него так смотрели, — прорезались нотки ревности в голосе, — А потом Виктор меня проводил и, — Ольга опустила глаза, ещё больше покраснела, и чуть слышно произнесла, — поцеловал. В щёку, — поспешила она успокоить родителей.
А родители смотрели на свою смутившуюся дочь и счастливо улыбались. Впервые за долгие-долгие годы.
— Товарищ Головин, я вас очень настоятельно прошу, — передо мной в дверях нашего купе, впрочем не переступая через порог, стоял колобкообразный невысокий мужчина в форме железнодорожника. Он периодически снимал фуражку и вытирал платочком лоб и шею, — ну, хотя бы, пару концертов. Я же не доеду до конечной, меня просто растрезают пассажиры. Я уже и так запретил пропускать в ваш вагон всех, у кого нет в него билета, а то они уже брали бы штурмом ваше купе, — пошёл он на откровенный шантаж.
— Ну хорошо, товарищ…,- я приподняв бровь посмотрел на колобка.
— Мищенко, — торопливо представился он, — Иван Сильвестрович Мищенко. Начальник поезда.
— Рад знакомству, Иван Сильвестрович. Пожалуй пару концертов действительно можно организовать. Но не сегодня, — быстро перебил я собиравшегося что-то радостно сказать начальника поезда, — Нам надо пару дней на репетиции. Ну, хорошо, один день на репетиции, — поспешил успокоит взгруснувшего колобка, — Так что дайте объявление, что завтра после ужина в клубе состоится концерт. Но вы должны дать нам в помощь пару человек, разбирающихся в нотной грамоте и умеющих играть на инструментах. И надо сделать небольшую перестановку в клубе. Пианино передвинуть и стульев поставить побольше. И нам до концерта никто не должен мешать.
— Товарищ Головин, вы меня просто спасли. Всю помощь окажем. Обратитесь в клубе к товарищу Герман и вам всё организуют, — колобок просто светился от счастья.
Когда дверь закрылась я обернулся к, с интересом прислушивающейся к разговору, сестре.
— Ну что, Настён, устроим концерт? — я весело подмигнул ей.
— Да-да-да! — захлопала в ладоши подпрыгивая Настя.
— Тогда тебе надо будет выучить ещё одну песню.
За то, что Настя не успеет разучить текст я не боялся. Ещё там, на хуторе у дядьки Андрея, я поработал Силой с её памятью и восприятием. Теперь Настя влёт запоминала любой текст и не просто механически его воспроизводила, а полностью осознавала. Что самое интересное, так это то, что больше такое не получилось сделать ни с кем. Сколько я не экспериментировал с приходившими к нам хворыми и больными, но ничего не вышло.
— Так, собирайся и пошли в клуб репетировать. У нас не так и много времени.
В тамбуре вагона-клуба стоял проводник и заворачивал всех идущих туда. Увидев нас он вытянулся "во фрунт" и отрапортовал, что поставлен здесь по приказу начальника поезда, чтобы нам никто не мешал готовится к концерту.
В самом клубе мы застали ту самую девушку культмассовика, пытающуюся на гитаре подобрать аккорды к песне "Берёзы".
— Добрый день, девушка, — поздоровался я, — нам бы увидеть товарища Герман.
— Здравствуйте, Виктор, — она отложила в сторону гитару, — Герман это я.
Оба-на!.Герман! Как же я сразу не вспомнил одну из известнейших певиц Советского Союза из моего мира.
— А вас, случайно, не Анна зовут? — на всякий случай спросил я.
— Анна, — неуверенно ответила девушка, заметив изумление в моих глазах и протянула руку.
Вот бывают же совпадения! Аккуратно пожимаю протянутую ладонь. Есть контакт. Анна Иосифовна Герман. 20 лет. Сирота. В этом году окончила с отличием Ленинградский Центральный музыкальный техникум, исполнительское отделение. Дядя, а это оказался тот самый колобок, начальник поезда, помог устроиться в вагон-клуб культмассовиком. Это уже её третья поездка из Ленинграда во Владивосток и обратно. Работа ей очень нравится.
— Аня, если вы ещё и хорошо поёте, то у вас будет просто замечательное будущее, — сказал я смутившейся девушке.
Репетиция прошла просто замечательно. Аня прекрасно играла и на пианино и на гитаре и на аккордеоне, а ещё на скрипке, которую я в прошлый раз не заметил. А ещё у неё был хороший голос. Я написал текст песни для Насти и расписал на позаимствованных у Анны нотных листах партии для скрипки, пианино и аккордеона для всех песен, которые собирался исполнять. Причём петь придётся не только мне и Насте, но и Анне. Будет, заодно, и бэк-вокалом. А исполнять Настя будет, вот ирония, песню ТОЙ Анны Герман "Надежда". Пришлось только немного поправить текст и изменить слова " взлётные огни аэродрома" (маловато пока этих самых аэродромов и они не так распространены), на " светят нам с тобой огни перрона".
Увлеклись так, что едва не забывали о еде. Впрочем каждый раз, идя в ресторан, мы с Настей обязательно заходили к Стрельниковым за Ольгой. Заодно пригласили их на концерт. На просьбу Ольги разрешить ей придти к нам на репетицию пришлось отказать, сказав, что не хочу портить сюрприз. По моему она немного обиделась.
Когда на репетиции я исполнил вначале " Если б не было тебя", а потом " Вечную любовь" Настя, вытерев слёзы с глаз спросила.
— Это ты для Ольги будешь петь?
Я молча кивнул. В ТОЙ жизни моя Марина очень любила эти песни и на русском и на французском языках.
Анна тоже стояла с мокрыми глазами. Она играла во время исполнения на скрипке. Получилось щемяще-красиво.
На репетиции же случилось ещё одно происшествие, открывшее мне новую способность, немного комичную, но, безусловно, полезную в бытовом плане. И, как оказалось позднее, не только в бытовом. А началось всё с того, что я посадил шикарное чернильное пятно на рукав своего белого костюма. И не заметил бы, если бы не Настя. Она, уже в нашем купе, вдруг, в ужасе закрыла ладонями лицо и чуть слышно жалобным голосом простонала.
— Виитяя, рукав..
Я поднял руку и на внутренней стороне рукава костюма увидел расплывшиеся и уже впитавшиеся чернила. Ну всё, теперь точно узнаю, изобрели здесь шариковые ручки или нет, и если нет, то изобрету. Ненавижу чернила! В таком раздражённом состоянии я, чисто рефлекторно, ладонью попытался стряхнуть загрязнение. И…чернила послушно скатились на пол, оставив после себя девственно чистую ткань, при этом идеально разглаженную. У Насти глаза стали размером с блюдце.
— Так, очень интересно. Настюш, а сбегай-ка до клуба и принеси баночку чернил.
Вскоре на столике на расстеленной газете лежал белоснежный Настин платок и стояла банка чернил. Как следует пропитав платок тёмно-синей, почти чёрной жидкостью и хорошенько помяв его в руках, от чего те стали похожи на руки шахтёра или трубочиста, я разложил его на газете, чтобы немного подсохли чернила. Сам попытался отмыть руки, но безуспешно. Кисти рук лишь изменили цвет с почти чёрного, на какой-то синевато-голубоватый. Как у зомби из фильмов того мира. Примерно через пол часа попробовал стряхнуть ладонью чернила с платка. А вот фигушки! Абсолютно никакого эффекта. Попробовал ещё раз. Результат тот же. Уже начав раздражаться вновь провёл ладонью по ткани и…чернила скатились на газету. Причём не только с платка, но и с ладони. А платок оказался идеально разглаженным, словно по нему только что прошлись утюгом. Значит всё дело в настрое. Решил повторит опыт и ещё раз испачкать многострадальный платок чернилами и…ничего не получилось. Чернила категорически отказывались приставать к платку и скатывались с него. Мяться в руках платок тоже не пожелал. Он, как говорится, после использования, опять становился разглаженным как из-под утюга. Класс!! Да я теперь сам себе комбинат бытового обслуживания. Обработал таким образом свой тетраграмматоновский костюм. Получилось просто идеально. Для чистоты эксперимента разложил на полу купе несколько газет под висящим костюмом, и, под аккомпанемент Настиного "Ой!", плеснул на него остатками чернил. Костюм остался белоснежным, а чернила растеклись по газетам.
— Здорово. Я тоже так хочу, — с придыханием произнесла Настя.
— Да запросто, — весело ответил я, — давай сюда все твои одёжки.
Так я и обработал весь наш с Настей гардероб и всю нашу обувь.
И вот наше первое большое выступление. Народу в клуб набилось, что называется, битком. Мы с помощью пары проводников передвинули пианино в торец вагона, туда, где было большое панорамное окно, и условно обозначили что-то вроде сцены. В первые несколько рядов поставили стулья, по моему принесённые из вагона-ресторана. Дальше места были стоячими, но никто не был в обиде. На самом первом ряду оставил три места для Стрельниковых. Ольгу, естественно, посадил поближе к себе.
— Добрый вечер, товарищи! — начал я выступление, — сегодня наше первое такое выступление перед публикой, поэтому прошу строго не судить. Мы исполним песни, которые ещё никто никогда не слышал. Это будут и лирические и патриотические и просто душевные песни. Сразу хочу поблагодарить нашего уважаемого начальника поезда, товарища Мищенко, за организацию нашего концерта. Товарищ Мищенко, встаньте, пожалуйста, пусть собравшиеся выразят вам свою благодарность.
Колобок, сидевший сбоку встал и, под аплодисменты, степенно раскланялся. А я тем временем продолжил.
— Так же хочу поблагодарить замечательную девушку, нашего очаровательного культмассовика, товарища Анну Герман, — очередная порция оваций в адрес смутившейся Анны, — И я абсолютно уверен, что её ждёт большое будущее. Поэтому настоятельно рекомендую запомнить её имя, вскоре о нём заговорят по всей нашей необъятной стране. Будете когда-нибуть своим внукам рассказывать, что были на самом первом выступлении этой известнейшей певицы.
Среди собравшихся раздался смех.
— Ну да не будем много говорить и начнём наше выступление. Итак, первая песня называется "Прекрасное далёко". Исполняет Анастасия Головина.
Настино исполнение было бесподобно и, закономерно, вызвало бурю оваций. А я продолжил свой конферанс.
— Прекрасное Далёко. Порой это чудесное время кажется нам недостижимым, но мы продолжаем идти к нему. Идти с верой в светлое будущее, верой в себя, в свои силы, в товарищей, готовых поддержать в трудную минуту, с надеждой на лучшее. И именно о той самой надежде следующая песня, в исполнении Анастасии Головиной, которая так и называется, "Надежда".
Светит незнакомая звезда,
Снова мы оторваны от дома.
Снова между нами города,
Светят нам с тобой огни перрона.
Здесь у нас туманы и дожди,
Здесь у нас холодные рассветы.
Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты…[19]
Небольшая пауза и новая порция оваций. Настя раскраснелась от внимания и от удовольствия. Видно, что ей безумно нравится выступать перед публикой. Меня самого накрывали волны чистой энергии, идущие от импровизированного зала. Пришлось даже ставить что-то вроде ментального щита, иначе, боюсь, что просто не выдержал бы такого напора Силы.
— Про веру и про надежду уже было сказано и даже спето, осталось сказать и, конечно же, спеть о любви, об этом светлом чувстве, которое, как я считаю, превыше всего. Любовь к Родине заставляет бойцов вставать в атаку под ливнем пуль и побеждать, любовь к женщине способна вдохновить на невероятные поступки. Любовь, это вечное чувство и следующая песня так и называется, "Вечная любовь" и исполнить её мне поможет наша очаровательная Анна Герман.
Вечная любовь,
Верны мы были ей,
Но время зло
Для памяти моей,
Чем больше дней,
Глубже рана в ней.
Все слова любви
В измученных сердцах
Слились в одно
Рыдание без конца,
Как поцелуй,
И всё тянется давно.
Я уйти не мог,
Прощаясь навсегда,
И видит Бог,
Надеясь, жду, когда
Увижу вновь
Эту мою любовь,
И дам я клятву вновь…[20]
Исполнение у нас с Анной получилось, что называется, душевным. Даже меня, старого циника, пробрало, что уж там говорить о собравшихся. Даже упоминание Бога не вызвало какого-то отторжения у публики. Девушки и женщины вытирали платочками глаза, а мужчины стали как-то серьёзнее, что-ли.
— Следующая моя песня так же будет о любви. Я хочу посвятить её одной прекрасной девушке, — и я заиграл вступление песни Джо Дассена " Если б не было тебя".
Если б не было тебя,
Скажи, зачем тогда мне жить,
В шуме дней, как в потоках дождя,
Сорванным листом кружить,
Если б не было тебя,
Я б выдумал себе любовь,
Я твои не искал бы черты,
И убеждался б вновь и вновь,
Что это всё ж не ты…[21]
Я играл и пел, глядя в глаза Ольги и только самому недалёкому человеку не было понятно, кому посвящена эта прекрасная песня. Родители Ольги переглянулись и чуть заметно кивнули друг другу. Ольга смотрела на меня с восхищением в глазах и с некоторой долей непонимания. Похоже она до конца ещё не осознала, КОМУ я посвятил эту песню. Вот, всё-таки, скотина я. Влюбил в себя девчонку. Но ничего поделать не могу. МОЁ!!!. НИКОМУ НЕ ОТДАМ!!!
Оставшийся концерт прошёл, что называется, на "Ура!". Втроём с Настей и Анной мы исполнили песню "Самоцветов" "Мой адрес Советский Союз", вызвавшую восторг своим необычным для этого времени звучанием, так же спел "От Волги до Енисея", которую некоторые уже слышали, "Берёзы", "Позови меня тихо по имени". Взял в руки гитару и спел розенбаумановский "Вальс-бостон". Когда исполнял песню "Комсомольцы-добровольцы" из кинофильма "Добровольцы", при исполнении припева все, кто сидел, вдруг встали. У мужчин сжаты кулаки, лица решительные. Женщины и девушки не отстают от мужчин. Вот уж действительно, поколение победителей.
Эти ЛЮДИ могли, хотя, почему могли, МОГУТ, пойти добровольцами на стройку, на фронт, жить в промёрзших палатках, сырых землянках, залитых водой окопах и…ПОБЕДИТЬ. Построить завод-гигант за считанные месяцы, с одними лишь винтовками без патронов обратить в бегство многократно более сильного противника. Куда всё это растерялось со временем? ГУЛАГовские зэки? Да не смешите меня бреднями соЛЖЕницевских либерастов про "пицотмильёнов" заключённых.
Едва прозвучали последние аккорды, как я в очередной раз забеспокоился за целостность вагона. От шквала оваций он заметно подпрыгнул на колёсах. Или это были стыки рельсов? Народ долго не мог успокоиться. Слишком глубокие струны души задела это песня.
И я решил закрепить успех и спеть "Там за туманами" группы "Любэ"[22]. Меня и самого эта песня в исполнении Расторгуева, что называется, пробирала, что уж говорить о собравшихся. В глазах отца Ольги, Николая Фомича, стояли слёзы. Сидевшие за ним военный, с голубыми петлицами с тремя "шпалами" в них, положил ему ладонь на плечо и слегка сжал.
Ну и, чтобы, как говориться, разбавить атмосферу, я спел испанскую песню "под Бандераса[23]. Реакция была предсказуема. Бедный вагон в очередной раз содрогнулся.
А закончить выступление я решил песней "Главное, ребята, сердцем не стареть"[24], которая вызвала у собравшихся восторг.
Отпустить меня отказались категорически. Пришлось спеть ещё одну расторгуевскую песню "Главное, что есть ты у меня"[25]. Я даже не стал менять слово "помолюсь" в песне, но и так приняли просто замечательно. Вот и верь после этого в воинствующий атеизм. Хотя всяко может быть. Мир то этот хоть и один в один как тот, из которого я сюда попал, но всё же другой.
Закончив петь я развёл руки в стороны, низко поклонился залу и сказал "Всё!". Овации, крики "Браво!". Первый большой концерт в этой жизни окончен.
А на следующий день на завтраке нас с Настей настигла СЛАВА. Ещё проходя по вагонам, по пути в вагон-ресторан, мы видели, как встречные пассажиры приветливо нам улыбаются и вежливо здороваются с нами. Мы зашли за Стрельниковыми и все вместе направились завтракать. Ресторан встретил нас громом аплодисментов от вставшей при нашем появлении публики. Раскланялся в благодарность перед присутствующими и пошёл вслед за появившимся словно из ниоткуда официантом к НАШЕМУ (во, как!) столику, на котором уже стояла огромная ваза с огромным же букетом цветов. Вот интересно, где они их берут? Настя шла за мной, мило улыбаясь присутствующим. Она ещё не знает, что здесь её ждёт сюрприз, о котором я ещё накануне договорился с поваром. На столике уже стояла бутылка шампанского (советского, естественно), небольшой графинчик с коньяком КВВК и фрукты. Когда все расселись, я открыл шампанское и разлил его по фужерам. Девчонкам, Насте и Ольге, тоже налил по чуть-чуть. Николаю Фомичу коньячку в рюмочку. После этого постучал столовым ножом по бутылке, призывая всех к тишине.
— Товарищи! Сегодня у нас не совсем обычный день. Сегодня у нас целых два знаменательных события. Первое, это дебют моей сестры в качестве певицы. Давайте аплодисментами поздравим её с этим, — вагон-ресторан огласился громом оваций. Пришлось вновь использовать бутылку и нож, чтобы восстановить тишину, — Но, товарищи, это не главное. Главное это то, что сегодня у моей любимой, самой лучшей и замечательной сестрёнке День рождения.
Настя удивлённо подняла на меня глаза.
— Сегодня? — похоже она за всеми выпавшими в последнее время приключениями потерялась в календаре.
— Да, сестрёнка, сегодня, — ответил я с улыбкой, — и у меня для тебя есть подарок. Даже целых два.
По моему сигналу вынесли красивый большущий торт и гитару. Настя смотрела на этот кулинарный шедевр с неописуемым восторгом. Она и торт то пробовала за всю жизнь раза два. Все присутствующие вновь взорвались аплодисментами и со всех сторон раздались поздравления и пожелания. Если честно, то ещё в Чите, ради смеха, хотел было заказать сшить для неё тельняшку с голубыми полосками и голубой берет с ВДВшной кокардой. Всё же 2-е августа, как ни как, но побоялся, что Настя не поймёт моего прикола.
Взяв в руки гитару, я продолжил.
— Я хочу подарить моей любимой сестрёнке песню, — И заиграл одну из моих любимых мелодий.
Часто сижу я и думаю,
Как мне тебя называть?
Скромную, тихую, милую,
Как мне тебя величать.
Скромную, тихую, милую,
Как мне тебя величать.
Я назову тебя реченькой,
Только ты дальше теки.
Я назову тебя звёздочкой,
Только ты ярче свети.
Я назову тебя звёздочкой,
Только ты ярче свети.
Я назову тебя зоренькой,
Только ты раньше вставай…[26]
Вновь овации. Стрельниковы радовались за Настю так, будто она им родная. Ольга в восторге хлопала в ладоши и поцеловала в щёку Настю, а потом, почему-то, меня. И тут же, покраснев и смутившись, села на место.
В общем день рождения Насти прошёл очень весело. Торта хватило всем. Анна со своим дядей, начальником поезда, подарили Насте большой альбом, ещё дореволюционный, в красивой обложке с репродукциями картин известных мастеров. В моё ТО время, такой стоил бы баснословные деньги и не рублями, а здесь такой просто так дарят почти незнакомой девчонке, спевшей пару песен, правда очень хороших.
А мне ещё предстоял непростой разговор с Ольгиными родителями. То, что он сегодня состоится и то, что он будет не простой я чувствовал без всякой Силы.
— Настя, пригласи Ольгу в наше купе, — шепнул я на ушко сестре, — подарок посмотрите и посекретничайте, но в пределах, так сказать.
— Хорошо, братик, — Настя чмокнула меня в щёку, — спасибо за день рождения.
Я невольно расцвёл в улыбке.
У двери купе Стрельниковых я остановился, поджидая поотставших родителей Ольги, а её саму под руку утащила дальше Настя.
— Николай Фомич, Антонина Владимировна, мне показалось, что вы хотели со мной о чём-то поговорить, — ответил я на вопросительные взгляды подошедшей четы Стрельниковых.
В купе мы сели напротив друг друга. Воцарилось молчание. Пришлось слегка кашлянуть, давая старт разговору. Стрельниковы переглянулись и первый вопрос, что было ожидаемо, задала мама Ольги.
— Виктор, вы едете с сестрой в, так скажем, не простом вагоне и, как нам показалось, довольно свободно распоряжаетесь достаточно крупными деньгами. А где ваши родители?
— А если я отвечу, что мы с Настей круглые сироты, вы мне поверите? Наша мама умерла 7 лет назад, а отец погиб в перестрелке с бандитами ещё раньше.
— Но у вас чувствуется хорошее образование. И вы не похожи на сирот.
— И я снова вас удивлю. Всю свою сознательную жизнь мы с Настей прожили в глухой тайге на хуторе у родственника (а кто скажет, что дядька Андрей нам не родной?). Оба закончили семилетку в ближайшем посёлке. Так что образование у нас с сестрой не полное. Знаний у меня очень много. Откуда, сказать не могу, а врать ВАМ не хочу, — я сделал ударение на слове ВАМ, — сейчас едем в Ленинград как раз для того, чтобы это самое образование продолжить. Ну а то, что не похожи на других сирот, то тут уж извините, — я шутливо развел руками, — такие вот мы необычные. Что касается денег, то это, можно сказать, наше с Настей наследство от родителей. А билет нам вообще купили в Чите хорошие знакомые (а кто сказал, что читинские китайцы нам не знакомые и, тем более, не хорошие?). Мы и не знали в какой именно вагон.
— Вы, Виктор, извините нас, — вступил в разговор Николай Фомич, — мы не хотели вас обидеть. Просто вы действительно крайне необычный юноша. И это не говоря о ваших способностях. Вы прекрасно поёте и играете на многих инструментах и разговор у вас как у человека с жизненным опытом, а вам на вид лет 19.
— 17,- поправил я Ольгиного отца.
— Что? — переспросила Антонина Владимировна.
— Мне 17 лет, — повторил я и уточнил, — будет в ноябре.
Я уже начинаю привыкать к удивлённым лицам. Вот и Ольгины родители тоже удивились, выгляжу то я старше своих лет. Кстати Насте тоже на вид можно дать 16 лет, а не её сегодняшние 14. Видимо сказывается хорошая генетика.
— А песни, которые вы поёте, они Ваши? — женское любопытство непреодолимо, хотя главный вопрос, который хотела задать, Антонина Владимировна явно приберегла на чуть попозже.
Ничего не отвечая, опять с улыбкой развёл руками и слегка поклонился, чем вызвал очередную порцию удивления у собеседников.
— И на иностранном языке? — спросил Николай Фомич.
— И на испанском тоже. Кстати ещё две песни, которые я исполнял, были изначально написаны на французском. Это "Вечная любовь" и " Если б не было тебя".
— Виктор, вы кроме испанского ещё и французский знаете? — удивлению Антонины Владимировны не было предела, — а насколько хорошо вы знаете французский? — последнее было задано на языке Вольтера, что не удивительно с её гимназическим образованием.
— Владею свободно, — на том же языке ответил я, — а ещё испанским, немецким, английским, итальянским, китайским и японским. И разговорным и письменным.
Всё, добил я жену красного военмора. У неё от удивления дар речи пропал. Пришлось встать и налить ей в стакан из стоящей на столике бутылки минералки. Выпив шипучий напиток она пришла в себя.
— Но откуда?!
— Ну, так скажем, оттуда же, откуда и мои способности. Но об этом говорить не будем. Не самые приятные, так сказать, воспоминания. Надеюсь когда-нибуть я вам об этом расскажу, но не сегодня.
— Скажите, Виктор, — аккуратно вступил в разговор Николай Фомич, — а вот те две песни, что вы пели, которые о любви…
— Да-да, — перебила мужа Антонина Владимировна, — нам обоим показалось, что вы пели их исключительно для Ольги.
Вот и главный вопрос подошёл. Пришлось изобразить смущение и опустив глаза, кивнуть.
— Поймите, Виктор, нам бы очень хотелось, чтобы вы с Ольгой подружились, но не хотелось бы, чтобы это было лишь мимолётным путевым увлечением. Мы с Николаем Фомичём безмерно благодарны Вам за то, что Вы, фактически, спасли нашу дочь и на всю жизнь Ваши должники за это, но… Мы прекрасно видим, насколько вы ей не безразличны, как она буквально расцветает при Вашем появлении и нам очень не хотелось бы, чтобы Вы разбили ей сердце и заставили страдать….
— Антонина Владимировна, — прервал я маму Ольги, — я прекрасно понимаю ваши с Николаем Фомичём опасения, но уверяю вас, что для меня нет никого на свете, дороже двух девушек. Это моя сестра Настя и ваша дочь Ольга. И я никогда не допущу, чтобы им было плохо. Поверьте, Ольга мне тоже далеко не безразлична. И даже более того, — я опустил лицо и чуть слышно произнёс, — я никогда не прощу себе, если потеряю её. И, пожалуйста, не говорите ни о каких долгах. Это не вы мне, а я вам должен. На всю оставшуюся жизнь.
— Ну вот и славно! — громко хлопнул себя по коленке Ольгин отец, — а за это предлагаю выпить коньячку. Виктор, вы как?
— В терапевтических дозах только за, — с энтузиазмом ответил я, — и, пожалуйста, обращайтесь ко мне на ты, а то мне как-то немного не по себе становится.
— Договорились, — засмеялся Николай Фомич, разливая в три рюмки янтарную жидкость, — Ну, за понимание! — поднял он свою, а я откровенно заржал, настолько он был похож на актёра Булдакова в роли генерала.
Родители Ольги с рюмками в руках с недоумением смотрели на меня, чуть ли не истерично ржущего. Пришлось экстренно брать себя в руки и объяснять, что Николай Фомич со своим тостом был точь-в-точь как один мой знакомый, тоже выдающий короткие, но весьма ёмкие тосты.
В общем встреча прошла, как иной раз пишут, в тёплой дружественной обстановке. Заодно обратился к Стрельниковым с просьбой приютить на несколько дней у себя Настю.
— А как же вы, то есть, ты, Виктор? — спросила Антонина Владимировна, — тебе же тоже надо где то жить? И, вообще, оставайтесь у нас. Николай говорит, что квартиру нам выделили большую.
— Да, Виктор, действительно, квартиру мне выделили просторную, так что разместим вас с сестрой без проблем.
— Спасибо, конечно, огромное, — поблагодарил я, — но не хотелось бы вас стеснять. Думаю что смогу снять жильё где-нибуть поблизости к вам.
— Кстати, Виктор, — вспомнил Николай Фомич, — мне говорили в штабе, что наша соседка сдаёт комнату, оставшуюся от сына. Там иногда селятся приехавшие командиры. Правда сдаёт она не всем, но, думаю, мы сможем с ней договориться.
— И правда, Виктор, — поддержала мужа Антонина Владимировна, — это было бы просто замечательно. И в школу можно было бы записаться в одну. А прописать вас мы можем у себя.