Глава 9

Рабочий кабинет графа походил на музей, полный дорогих вещей и покрытых пылью воспоминаний. Обшитые деревянными панелями стены были увешаны трофейным оружием. Варя мало что смыслила в огнестреле, а саблю едва отличала от ятагана, но коллекция старшего Обухова поразила её разнообразием.

Над помпезным камином из яркого малахита крест-накрест висели две винтовки, а над ними красовался золочёный герб Российской империи. Вся мебель в комнате, кажется, была подобрана под этот камин: сплошь массив дуба, зелёная обивка, травяные узоры и золотые вензеля. За громадным письменным столом возвышались часы с маятником и таким сложным циферблатом, каких Варя прежде не видела. Но более всего её удивило не богатое убранство и даже не военные трофеи.

Всюду стояли фотографии в рамках. Желтоватая сепия и серый графит. Моменты семейного счастья и взросления детей сочетались с торжественными эпизодами служебного характера. На таких кадрах облачённый в военную форму Борис Обухов, ещё молодой и красивый, с гордостью взирал в объектив фотокамеры. На некоторых снимках граф присутствовал один, но в большинстве своём это были групповые фотокарточки с его сослуживцами.

Герман посторонился, пропуская Варю, и прикрыл дверь. Она же прошлась по кабинету и остановилась напротив буфета со стеклянными дверцами. На гладкой, как зеркало, поверхности тумбы теснилось особенно много фотокарточек. Воронцова осторожно взяла в руки одну. Со снимка в овальной раме взирал молодой офицер, удивительно похожий на Германа.

– Это ваш отец? – с восторгом спросила Варя, поворачиваясь. – Поразительно, сколь сильно ваше с ним сходство! Буквально одно лицо. Вы разве что усов не носите.

Она не смогла скрыть улыбки, говоря это.

Улыбнулся и Герман, но весьма сдержанно. Он по-прежнему стоял у двери и словно бы со стороны наблюдал за гостьей. Воронцовой его взгляд показался изучающим, даже слегка недоверчивым. Эта перемена заставила её вернуть фотокарточку на место.

– Но вам хорошо и без усов, – вымолвила она первое, что пришло на ум, и тотчас прикусила язык, мысленно побранив себя за глупость.

Однако Герман вряд ли придал особое значение её словам. Вместо этого он направился к ней.

– Как вам удалось уговорить классную даму допустить нашу встречу? – Обухов остановился в двух шагах от девушки.

Варя возвратилась к изучению снимков на тумбе.

– Во-первых, она не моя классная дама, а лишь пепиньерка при институте. – Она провела указательным пальцем по краю столешницы, переходя от одной фотокарточки к другой. – Во-вторых, я обещала похлопотать за неё и дать рекомендации. В-третьих, она с чего-то решила, что у нас с вами романтическая связь и нашла это необычайно увлекательным. А в-четвёртых, Нина Адамовна кажется мне достаточно прогрессивной юной особой, готовой пойти наперекор правилам одного лишь бунта ради, не задумываясь о целях далеко.

Её речь была текуче-непринуждённой. Варя открыла всё столь легко, словно и вправду скрывать ей нечего.

Герман же приподнял брови и заметил:

– На вашем месте я бы ей не доверял.

– Она не знает про брошь, – заверила Варя. – Но я всё ещё чувствую себя в опасности, а вашего папеньку вовсе считаю находящимся под угрозой. Будьте осторожны с горничной, Мильчиной.

– С Настасьей? – Герман нахмурился.

– Её тоже втянули в это дело и могут шантажировать. Переговорите с ней наедине, но, прошу вас, не увольняйте и не выгоняйте. Уверена, она будет нам полезна, если организатор кражи на неё снова выйдет. Впрочем, очень в последнем сомневаюсь.

Обухов коротко кивнул.

– Вам что-нибудь удалось выяснить о врагах вашего почтенного семейства или о…

В коридоре раздались шаги. К ним присоединилось старческое покашливание. А затем ручка повернулась, и дверь кабинета отворилась, впуская пожилого мужчину приятной наружности. Несмотря на груз прожитых лет, что давил на его плечи и серебрился сединою на висках, в нём Варя без труда узнала самого Бориса Ивановича Обухова. Он обладал приятной аристократичной наружностью, которая располагала к себе с первого взгляда.

В отличие от Германа, глаза у Бориса Ивановича глядела тепло и ласково. Они ничуть не потускнели с возрастом. В уголках глаз и губ собирались морщинки, выдававшие в нём человека, который часто улыбается. Да и его наряд не наводил на мысли о чрезмерной строгости. Яркий халат морковного цвета с набивным узором пейсли, шёлковым поясом, воротником и манжетами, надетый поверх домашней рубашки и брюк, сочетался с остроносыми восточными туфлями. Старший Обухов носил богатые генеральские усы и зачёсывал волосы на пробор. Всё портил лишь землистый оттенок лица, намекавший на глубокое нездоровье.

– Мне сказали, у нас гости, – взгляд Бориса Ивановича остановился на Варе, которая тут же присела в реверансе и потупила взор. – Признаюсь честно, ожидал увидеть одного из твоих приятелей по институту, Герман, а оказывается, к нам явилось чудное мгновенье. Что же ты не предупредил, что принимаешь даму? Я бы оделся поприличнее. – Он развёл руками, подходя ближе. – Для встречи с Анной Керн уж точно выбрал бы наряд попристойней, да и привечал бы её не в кабинете, в царстве пыльных бумаг и старческой меланхолии, а в парадной гостиной, где и свету больше, и акустика приятнее.

Старший Обухов одарил сына преисполненным осуждения взглядом. Герман же показался Варе растерянным. Будто он не рассчитывал на столь скорое и внезапное появление отца.

– Виноват, – младший Обухов коротко шаркнул ногой и склонил голову быстрым кивком. – Позвольте представить Варвару Николаевну Воронцову. – Затем он повернулся к Варе: – Как вы уже поняли, это мой почтенный родитель, Борис Иванович Обухов собственной персоной.

– Bonjour, – Варвара изобразила самую ангельскую улыбку из своего арсенала.

– Очарован, – тот поцеловал руку девушки, едва коснувшись губами пальцев, а после отступил на шаг. Его брови вдруг сошлись к переносице. – Постойте. Варвара Николаевна? Дочь графа Воронцова?

– Совершенно верно, Борис Иванович.

– Не знал, что у него есть такая прелестная дочь, – задумчиво сказал старший Обухов и вновь глянул на сына так, что у Вари от стыда вспыхнули даже пятки, не говоря о щеках и шее. – Мы с Николаем Михайловичем пересекаемся по рабочим делам весьма часто. Всё паровозы виноваты. А теперь, сдаётся мне, не только они.

Борис Обухов издал крякающий смешок и прошёлся по кабинету, чтобы опуститься в старое вольтеровское кресло с изумрудной обивкой, стоявшее у камина вполоборота к молодым людям.

– Присяду, уж простите. Нездоровится. – Кресло под ним заскрипело. Борис Иванович показал на софу напротив. – И вы присаживайтесь, сударыня. В чести и благородстве помыслов моего сына я полностью уверен, но всё же позвольте спросить, что занесло вас двоих в эту часть дома?

Варя послушно заняла место на софе с грацией балерины и осанкой такой идеальной, что Ирецкая расплакалась бы от гордости, увидь она её сейчас. Герман остался стоять возле буфета. Его лицо по-прежнему выдавало замешательство, поэтому Воронцова решила действовать быстро и говорить как можно увереннее.

– Простите моё внезапное появление, Борис Иванович. Не хотела показаться назойливой.

– Ну что вы! – Старший Обухов добродушно покачал головой и улыбнулся шире. – Я вас умоляю! Пожалуй, я даже рад столь приятной внезапности.

– Я проезжала мимо с моей компаньонкой и решила проведать Германа Борисовича. Мы, – Варя на миг задумалась, – познакомились в театре. И он упоминал вас и вашу службу. Разговор зашёл о вашей невероятной коллекции оружия. Признаюсь, я не поверила на слово.

– Нашёл чем хвастаться перед дамой, Герман, – старший Обухов с усмешкой пригладил усы тыльной стороной ладони. – Престарелым отставным генерал-лейтенантом с больным сердцем.

– И тем не менее я поражена, – Варя обвела жестом комнату. – Вы – герой Русско-турецкой войны. Позвольте выразить вам моё глубокое почтение, Борис Иванович.

Образ деликатной наивности никак не вязался с её острым желанием расспросить Обухова обо всех его недругах, завистниках и конкурентах, но другого шанса могло не представиться вовсе.

Варя колебалась. Выручил Герман.

Младший Обухов отошёл от замешательства и неторопливо двинулся по кабинету, на ходу взяв первую попавшуюся (как можно подумать) фотокарточку в рамке и протянул её Воронцовой.

– Отец любит скромничать, но вы правы, Варвара Николаевна. Взгляните. Этот портрет сделан после обороны Шипки.

– Как интересно.

Взгляд Воронцовой забегал по рядам офицеров на общем снимке в поисках знакомого лица.

– Ох. Вот же вы, – она просияла, ткнув пальчиком в молодого человека, удивительно похожего на Германа.

Но не успела Варя восхититься их фамильному сходству, как едва не лишилась дара речи, потому что приметила мужчину рядом с Обуховым. От удивления её глаза распахнулись шире.

– Это ведь…

Она подняла взор на Германа. Тот медленно кивнул.

– Князь Куракин, – подтвердил он, как бы невзначай. – Александр Петрович собственной персоной. Тот самый, из-за кражи в доме которого отца вызывали в полицейское управление.

– Герман! – одёрнул его граф и сердито нахмурился. – Ты рассказал девушке? Для чего посвящать постороннего человека в наиболее скандальные подробности прямо с порога?

– Герман не виноват, Борис Иванович, – горячо вступилась за него Варя. – Я сама поделилась с ним, насколько потрясена историей с кражей. Ведь в тот злосчастный день я присутствовала на балу вместе с подругами. Нас тоже наверняка допросят. Мы ни в чём не виноваты, но это столь страшно и унизительно, вы ведь понимаете? А Герман Борисович поделился со мною, что и вас допросили, хоть вы и вовсе с тем делом не связаны. – Варя прижала ладони к груди и пылко добавила: – Это такое потрясение. Я всей душой вам сочувствую.

Старший Обухов фыркнул и откинулся на спинку кресла. Слова Воронцовой его несколько успокоили и вместе с тем вызвали небольшое раздражение.

– Равная нелепость допрашивать юных девиц и отставных военных, – проворчал он. – Пусть лучше начнут со слуг или с тех, кому Куракин перешёл дорогу.

Варя слегка прикусила губу и робко спросила:

– Быть может, приставы могли подумать на вас, если между вами случался конфликт в прошлом?

Борис Иванович усмехнулся.

– Помилуйте. Мы с князем давно не имеем поводов для общения, не говоря уже о конфликтах. Он оставил службу, едва закончилась война. А размолвка за всё время у нас с ним произошла лишь одна. И то спустя годы мы вспоминаем о ней не иначе как в шутку.

Воронцова часто заморгала, не решаясь спросить.

Снова выручил Герман.

– Уж не о той дуэли речь, из-за которой вас, отец, лишили награды? – нарочито вежливо спросил он, забирая у Вари снимок, чтобы поставить его на место.

– Именно.

– Вы правы. Случай вышел презабавный, и вовсе на ссору непохожий, – небрежно заметил Герман, а потом лениво уточнил: – Изволите рассказать Варваре Николаевне?

– О, прошу вас, – Воронцова подалась вперёд, всячески демонстрируя живой интерес позой и поворотом головы к собеседнику.

– Да это и вправду анекдот скорее, нежели повод для преступления, – старший Обухов вновь повеселел. Он устроился удобнее в кресле и поведал охотно, как человек, истово любящий рассказы о военном прошлом. – Во время обороны Шипки мы оказались в малом числе. Ждали нападения турок. Готовились как могли, а сами мучились. Кто молился, кто со страху трясся. Я вот пытался прослыть здравомыслящим. Дёрнуло меня сказать, что позиция наша проигрышная, нас перебьют ещё до рассвета. А Куракин, горячая голова, возмутился. И трусом меня обозвал. – Обухов засмеялся густым, добродушным смехом, словно и вправду верил в то, что история вышла глупая. – Ну я оскорбления снести не смог. Гордость задушила. Вызвал Куракина на дуэль.

Варя сглотнула тяжело и взволнованно.

– Mon Dieu! Так ведь в военное время дуэли запрещены? – осторожно промолвила она.

– Думаете, милая Варвара Николаевна, нас это остановило? – Обухов утёр выступившие от смеха слёзы. – Мы, горячие головы, вздумали стреляться. А тут как раз турки напали. И дуэль наша так и не случилась, к счастью. Шипку мы отстояли. Господь помог, не иначе. – Он перекрестился. – В бою я получил ранение. Куракин предложил мне мир и принёс извинения. Но история с дуэлью дошла до Радищева и выше. И при раздаче памятных наград всяческого рода меня как зачинщика в списки не включили. А Куракин спустя несколько лет получил в числе прочего какую-то брошку от императрицы. Вот она-то и пропала. Да только к чему она мне? – Старший Обухов показал на стену с трофейными винтовками. – Вот если бы наполеоновское кремнёвое ружьё ему вручили, я бы позавидовал.

Воронцова понимающе кивнула. Обухов не походил на вора и уж точно не нуждался в брошке с рубинами. С его состоянием он мог позволить себе не одну подобную. Вот только «Красный кардинал» был подарком не простым, а памятным. Таким, какого Обухов, герой Шипки, оказался лишён из-за нелепой случайности. Тут важен не сам предмет, а обстоятельства его получения. Но Варя могла поклясться, что Борис Иванович не опустился бы до столь нелепого преступления. Однако же человек, решивший его подставить, собрался сыграть именно на истории с дуэлью как на мотиве преступления.

– Полагаете, князь Куракин и вправду подумал на вас, когда брошка пропала?

Старший Обухов пожал плечами, а потом упёрся в подлокотники и поднялся с кресла с тяжестью утомлённого возрастом человека.

– Я бы назвал нас с Александром Петровичем старыми приятелями. Но если он посчитал меня виновным, то я могу лишь пожалеть, что та дуэль так и не состоялась. – Он улыбнулся, но несколько натянуто, что от Вари не укрылось. – Вы меня простите, молодые люди. Я вам помешал. Сделаем вид, что я не врывался, снедаемый любопытством, как юнец. Герман, позаботься о гостье, а я, пожалуй, пойду к себе отдыхать. Варвара Николаевна, рад знакомству. Обязательно заглядывайте к нам снова. В любое время будем рады вашему обществу. Тогда уж подберём более приятные темы для беседы.

Он снова поцеловал её руку и после вежливого прощания удалился. А пока его шаги стихали в коридоре, Герман с виноватым видом негромко сказал:

– Простите. Я не думал, что слуги побегут к нему докладывать о вашем приезде. Он спал с самого обеда. Напротив, я хотел побеседовать с вами в тишине. Неловко вышло.

– Отнюдь. Главное, чтобы мой папенька от вашего о моём визите к вам не узнал. Остальное мелочи. – Варя встала с места и прошлась по кабинету, остановилась она вновь возле снимка с Обуховым и Куракиным. – Вся эта история с дуэлью и брошью и вправду подходит для мотива.

Герман встал за её плечом и вкрадчиво произнёс:

– Даже сильнее, чем вы думаете. Отец поведал вам не всю правду. Он эту историю полностью рассказывает крайне редко.

– Что вы имеете в виду? – Варя с озадаченным видом оглянулась.

Герман стоял близко и говорил тихо, чтобы их не могли услышать из коридора на случай, если мимо проходил кто-то из слуг:

– Та дуэль на самом деле состоялась. Отца ранили именно на ней, а вовсе не в сражении. Радищев правду знал, но решил замять конфликт. Однако же отца пожелал наказать, и, когда императору вздумалось раздавать очередные памятные подарки, имени отца в списке не оказалось. А вот князь Куракин, напротив, отличился особым мужеством в боях, и его простили. Но историю с вызовом на дуэль они изменили обоюдно, когда расспросы пошли, потому что Куракин сам отца на дуэли и подстрелил. За такое не то что в герои бы не записали, а отправили бы под суд.

На его последней фразе, произнесённой напряжённо и с жаром, Варя невольно вздрогнула.

Герман отошёл к камину и сказал громче, уже без всякой утайки:

– Не обижайтесь на отцовское любопытство. У меня есть три старшие сестры, которые повыходили замуж и оставили дом. – Он взял с каминной полки семейную фотокарточку и протянул её Варе. – Ещё есть младший брат, но он учится в гимназии в Москве. Домой приезжает только в каникулы. А матушка скончалась два года назад. Мой отец – образцовый семьянин. Ему сложно даётся эта тишина в столь большом доме. Поэтому любые мои дела он воспринимает с живым участием. Отсюда и его стремление помогать нуждающимся.

– Думаю, я вас вполне понимаю, у меня тоже большая семья, – заверила его Варя без лишних подробностей. Они и без того потеряли много времени. Стоило поспешить, поэтому она спросила: – Мог ли кто-то узнать об истории с дуэлью? Особенно правдивую её часть.

– Вряд ли отец и князь делали из неё большой секрет, – с сомнением произнёс Герман.

Он отвернулся от Вари так, что она невольно засмотрелась на его родинку у виска. Тёмное пятнышко теперь почему-то показалось Воронцовой милым, по форме немного напоминающим капельку. Ей даже пришлось отвернуться и возвратиться к изучению фотокарточек в рамках, чтобы только не рассматривать собеседника чересчур назойливо.

– Они порой пересекаются в одном дворянском клубе, – продолжал Герман. – Могли обмолвиться, но и то в шутку. Но народу в том клубе бывает много. Вряд ли мы сможем найти зачинщика просто в лице человека, который слышал про дуэль. Отец даже вам легко рассказал. Для него это просто эпизод юношеской глупости, не более.

Воронцова тем временем бездумно взяла один из снимков с молодым Борисом Обуховым на фоне то ли театра, то ли дворца. На этой фотокарточке у него ещё даже усов не было.

– Это в Болгарии, перед самым объявлением войны. В Софии, кажется, где он находился по служебным делам, – пояснил Герман. – Отец очень многое пережил и многих потерял, поэтому пошёл в армию воевать с турками без раздумий.

Месть старшему Обухову показалась девушке какой-то бессмысленной жестокостью. С фотокарточки на неё смотрел юнец с открытым лицом и ясными глазами, преисполненный чаяний и устремлений. Он служил в армии много лет, завёл семью, которую любил и без которой тосковал, помогал нуждающимся и даже не осудил чрезмерно любопытную девицу за её развязное появление в его доме, а, напротив, ответив на все её бестактные вопросы с отеческим терпением.

– Уверена, что надо искать врага вашего отца. – Варя возвратила снимок на место. – Поспрашивайте его о тех, с кем он общается в клубе. С кем у него ссоры. В том числе в деловых вопросах.

– Да-да, – оживился Герман. – Я уже попытался расспросить его с утра. Он упомянул одного человека, с которым, кстати, порой пикируется в клубе. Георгий Николаевич Нелидов его зовут. Не знаете такого? Он просил отца определить его сына, Андрея, на службу в хорошее место. Но так вышло, что Андрей погиб в Русско-японскую войну. Нелидов до сих пор пребывает в трауре. А как выпьет, начинает обвинять отца в том, что тот вместо хорошего места послал его наследника на верную смерть.

– Да, это может сойти за мотив для мести, – задумчиво согласилась Варя. – А ещё есть версии?

Она хотела спросить что-то, но замялась. Потеряла мысль, встретившись с холодными глазами Германа. Когда он вот так изучающе глядел на неё, внутри что-то обрывалось от предчувствия смутной, ничем не оправданной тревоги, граничащей с тщеславным удовольствием. Увы, Нина Адамовна была права: Герман Обухов хорош собой настолько, что любое его внимание вызывало приятный трепет. А это очень мешало Вариному маленькому авантюрному расследованию с целью выпутаться из истории, а не увязнуть в ней крепче некуда.

Воронцова отвернулась и отошла подальше, чувствуя, как к щекам и шее приливает душный румянец. Ей вдруг вспомнился собственный отец и неминуемое осуждение, с которым он начнёт читать нотации, если узнает об этом визите в дом Обуховых.

– Есть один человек, который часто брал в долг у отца, но не имел привычки отдавать вовсе. – Герман нахмурился, припоминая. – Недели три назад отец говорил с ним по телефону и кричал на весь дом, когда тот в очередной раз попросил новую сумму взаймы. Мой почтенный родитель – дворянин благородный и далеко не жадный, как вам уже известно, но Драйер перешёл все границы. Он отдавать не любит вовсе…

– Как вы сказали? – внезапно перебила Варя. – Драйер?

– Верно.

– Уж не Карл ли Эдуардович?

– Он, насколько мне известно. Он вам знаком?

– Его дочь, Эмилию Карловну, вынудили участвовать в постыдной роли курьера и вынести украденную брошь как раз из-за долгов отца. Именно с ней меня перепутали на балу у князя, – прямо ответила Воронцова.

– Как интересно выходит, – Герман заметно помрачнел. – Она упоминала имена кредиторов?

Варя покачала головой. Чем глубже она вникала в это дело, тем нелицеприятнее оно выглядело.

– Нет, но я подробнее расспрошу Эмилию Карловну, а вы, пожалуйста, поговорите с отцом. Если удастся что-нибудь узнать, прогуляйтесь в саду за Смольным монастырём около четырёх часов. В это время мы обычно выходим на свежий воздух. Боюсь, что в ближайшее время наведаться к вам не смогу, Герман Борисович. Но постараюсь узнать как можно больше. А вы…

– Я найду способ с вами связаться, – Герман сказал это с такой уверенностью, что Варе вдруг сделалось очень спокойно.

– Боюсь, мне пора вас покинуть.

Она глянула на большие изысканные часы с маятником и поняла, что они с Петерсон опоздают к назначенному часу, если немедля не покинут Обуховых. Придётся брать грех на душу и выдумывать для Ирецкой очередное оправдание.

Герман не стал спорить. Он проводил девушку на первый этаж, где в гостиной уже дожидалась Нина Адамовна с хитрой, понимающей улыбкой на устах.

Они вежливо и предельно официально распрощались с Обуховым, после чего сели в экипаж. Но едва отъехали, Петерсон нетерпеливо спросила у притихшей Воронцовой:

– Вы не поругались?

Варя ответила ей непонимающим взглядом, и Ниночка деликатно (и будто бы слегка разочарованно) пояснила:

– Вы так прохладно расстались.

Воронцова усмехнулась. Вероятно, романтичная пепиньерка ждала слёз и объятий двух разлучённых влюблённых.

– Вовсе нет. Мы с Германом Борисовичем пока просто общаемся. Ничего не выдумывайте раньше времени, прошу вас. – Варя устало прикрыла глаза. История с брошью и без того держала её в постоянном напряжении. Не хватало ещё переживать из-за Ниночки. – Я не хочу огласки. Это несовременно и глупо.

– Понимаю, – выразительно протянула Петерсон, отводя взгляд.

Варя решила, что она не желает знать, что именно та понимает. Однако ей подумалось, что пепиньерка запросто может шантажировать её этим свиданием, поэтому напомнила:

– Я должна вам деньги и рекомендации в качестве благодарности за помощь.

Ниночка ответила переливчатым, озорным смехом, который в стенах Смольного себе позволить попросту не могла, но зато в закрытом экипаже наедине с Варей решила не сдерживаться.

– Денег не надо, любезная Варвара Николаевна. Вы правы. Всё это чересчур несовременно. Пережиток. Ненужный рудимент, если изволите. – Она вздохнула мечтательно и радостно, как человек, полностью довольный свершившимся маленьким бунтом, и с удовольствием повторила: – Денег ваших мне не надобно. Но от рекомендаций и небольшой протекции со стороны вашего семейства я не откажусь. И ещё на будущее: вы всегда можете на меня рассчитывать.