Глава 10
– Уверяю вас, я понятия не имела, что папенька занимал средства у Обухова, – от волнения Эмилия непроизвольно произнесла «сг’эдства». Её щёки раскраснелись, а в больших глазах блестели слёзы. – Я вовсе не знаю имён его кредиторов. Полагаю, он скрывает от нас не только имена, но даже истинные суммы долга.
Она судорожно вздохнула и умолкла, чтобы перевести дух.
Варя молча, чтобы хоть немного поддержать Эмилию, слегка похлопала её по руке.
Девушки шли под ручку, возвращаясь вместе с остальными смолянками с субботней службы в храме. Они неторопливо брели парами через монастырский сад.
Утро выдалось свежим, а к полудню и вовсе распогодилось. С реки тянуло сыростью, но яркое солнце блистало на высокой лазури небес, обещая ясный день.
Воронцова осторожно завела разговор о том, что узнала от Германа, ещё во время службы. При упоминании её отца бедная Эмилия не на шутку растерялась.
За последние несколько дней она изрядно похудела от беспокойства. На бледном лице выступили розовые пятна, которые подчёркивали веснушки, а глаза всё время блестели так, будто она вот-вот расплачется. Эмилия Карловна сделалась нервной, как вспугнутая птица. То впадала в тихую задумчивость, то, напротив, становилась чересчур деятельной и весёлой. От учителей это её состояние не укрылось. Ирецкая расспрашивала Драйер, но та сослалась на переутомление в начале учебного года после летнего перерыва и обещала взять себя в руки. Кроме того, Эмилия получила несколько замечаний за свои искусанные губы и истерзанные заусенцы.
«Барышне не пристало иметь столь неопрятный вид. C’est inacceptable[28]», – твердила классная дама, поджимая губы в осуждении.
Варю подобное отношение попросту злило. Ей было жаль Эмилию, которую положение вещей приводило на грань нервного срыва. Однако же расспросов избежать не удалось.
– Emily, mon ange, я умоляю вас, вспомните все детали, которые мог упоминать ваш папенька хотя бы вскользь. – На ходу Воронцова подалась к Эмилии и зашептала тише, чтобы другие девушки не могли разобрать слов: – С кем созванивался? Кого упоминал? От кого получал письма? Особенно личного характера. Приходил ли чей-нибудь стряпчий, чтобы нотариально уладить некие дела, например приносил расписки?
– Нет, не припоминаю, – Эмилия страдальчески вздохнула. – При мне точно нет. Разве что соседи заходили в гости, но все были в весёлом расположении духа.
– Никто не грозился подать в суд на вашего батюшку или обратиться в полицию? – не унималась Воронцова.
От последних слов Драйер вздрогнула, как от пощёчины.
– Господи помилуй, нет.
Она дёрнулась было перекреститься, но Варя удержала её руку.
– Не привлекайте внимания. На нас и без того смотрят девушки сзади, вот-вот нагонят, – предупредила она. – Лучше попытайтесь вспомнить. Точно ли имя Бориса Обухова не звучало из уст вашего отца?
– Точно, – горячо заверила Эмилия. – Варенька, я вам клянусь, он ни одного своего ростовщика не назвал по имени. Я поэтому была уверена, что займы папенька брал только в банках.
– Но соответствующих документов не видели?
– Нет.
– И даже не слышала от отца про металлургические заводы, Урал и паровозы?
– Нет же. – Губы девушки задрожали, когда она, едва сдерживая слёзы, спросила: – Зачем вы меня так мучаете?
– Затем, что наш злодей достаточно знаком и с Обуховым, и с Куракиным, и даже с вашим отцом. Настолько, что осведомлён о его долговых обязательствах. И в случае неудачи с подброшенной брошью всю вину вполне мог бы свалить на вашего папеньку как на человека, заинтересованного в устранении Обухова.
– Что вы такое говорите!
Но Варя пропустила мимо ушей возмущение Эмилии. Она вытянула из рукава платок и подала его девушке со словами:
– А теперь быстро возьмите себя в руки и приведите лицо в порядок. Кто спросит, скажете, стояли на службе близко к свечам и слегка надышались нагаром. Мы уже подходим к институту.
К удивлению, Драйер послушалась безропотно. Будто единственную свою защиту она видела в одной лишь Варе. Эмилия старалась держаться к ней поближе во время занятий, прогулок и трапез, чего прежде не случалось.
Их внезапную дружбу заметили и в дортуаре. Но если подруги самой Драйер отнеслись к этому совершенно спокойно, то Марина Быстрова явно заревновала. Она то и дело бросала на Варю с Эмилией недовольные взгляды и дула губы, как капризная «кофейная» девочка. Воронцова решила, что подобная ревность мало что беспочвенна, так ещё и опасна, вздумай Марина вмешаться в это дело, поэтому после обеда, когда у девушек было запланировано занятие музыкой, она как ни в чём не бывало присоединилась к Быстровой и сёстрам Шагаровым по пути к кабинету.
Сей факт несомненно обрадовал Марину Ивановну. Улыбку она сдержала, но по лукавому прищуру зелёных глаз нетрудно было догадаться: ревнивая Быстрова довольна возвращением дорогой подруги.
Девушки чинно прошли к учебным классам и свернули в распахнутые двери первого на их пути помещения – музыкального класса, где уже собирались их одноклассницы.
Варя любила занятия музыкой. В особенности уважала игру на фортепиано, оттого и обратила внимание на дорогой немецкий инструмент в доме Обуховых. Воронцова считала пианистов настоящими виртуозами своего дела, способными перевернуть душу и вызвать совершенно разные эмоции. До высокого мастерства ей было далеко. Терпения не хватало. Однако же Варя любила играть. Это удавалось ей весьма недурно, по словам учителей и родителей. Дома в Петербурге у Воронцовых стоял превосходный рояль благородного антрацитового цвета, на резных ножках и с чуть пожелтевшими костяными клавишами. Варя этот инструмент боготворила с детства, а первые простенькие пьески, сыгранные на нём с видом величайшей важности, она вспоминала со смехом.
В музыкальном кабинете Смольного рояль был иным – старинным, массивным и повидавшим многие поколения воспитанниц. Этакий дедушка всех роялей, уважаемый и почитаемый. Он стоял в центре помещения с высоким потолком и зелёными стенами. Даже узор золотистого паркета, казалось, сходился к нему неспроста. На этот величественный инструмент взирали с портретов композиторы. И, разумеется, восхищались им зрители, для которых вдоль стен стояли стулья. В конце кабинета располагались стойки с прочими музыкальными инструментами, пюпитры и шкаф с нотами.
Большие окна в сад были распахнуты здесь довольно часто, чтобы проветривать помещение. День выдался для начала сентября весьма тёплый, но всё же слишком прохладный, чтобы проводить урок на открытом воздухе в одних лишь платьях с белыми пелеринами на плечах, поэтому девушки предпочли на сей раз оставить окна закрытыми. Смолянки расправили подвязанные атласными шнурами шторы, подготовили помещение к уроку, расставив пюпитры и разложив ноты, и принялись ждать, покуда не явится учитель. Но, как оказалось, можно было не спешить вовсе. Учитель музыки по субботам часто брал выходной, а Марья Андреевна, которая подменяла его в своём классе в такие дни, отчего-то задерживалась.
Класс Вари собрался в полном составе. Смолянки поначалу бродили вокруг рояля или стояли возле окон, тихо переговариваясь. Спустя четверть часа от скуки они расселись на стульях в ожидании. Священный рояль, разумеется, без дозволения никто не дерзнул тронуть и пальцем. Если учитель бы и простил девушек, то Ирецкая наверняка бы в красках напомнила о дисциплине.
– Маменька уже прислала мне костюм для маскарада, – радостно сообщила Марина. – Я буду русской царицей. Не терпится показать вам, но платье осталось у Марьи Андреевны на хранении.
– Наши платья тоже у неё, – Наденька Шагарова разочарованно вздохнула.
– Мы подумали нарядиться балеринами, даже туфли отыскали, на пуанты похожие, но Марья Андревна сочла подобные костюмы чересчур вызывающими, а юбки – короткими и написала нашим родителям, чтобы те прислали перчатки выше локтей, дополнительное кружево на подолы и накидки на плечи, – пояснила Анна. – Всю красоту спрячет.
– Именно так, – с грустью согласилась Надежда.
Варя, которая перепоручила подготовку наряда старшей сестре, более опытной в подобных светских развлечениях, за пристойность своего одеяния была полностью спокойна. О большом маскараде, который должен был состояться восемнадцатого сентября в Михайловском замке, Воронцова совсем запамятовала. Не до того было. Тем более её костюм прибыл вместе с ней и хранился у классной дамы. От Смольного института на бал-маскарад отпускали только старших воспитанниц, получивших дозволение как родителей, так и самой начальницы института, княжны Ливен.
– Уверена, всё разрешится в вашу пользу, дамы. – Мариночка, сидевшая промеж ними, с живостью и жизнелюбием взяла обеих подруг за руки. – А даже если и придётся внести в наряды изменения, они ничуть не навредят образу, а лишь добавят шарма. Правда ведь, Варенька?
– Несомненно так, – улыбнулась Варя.
– А какой костюм вы приготовили, голубушка, позвольте полюбопытствовать? – Наденька заёрзала на стуле, заскрипев атласной обивкой.
Но ответила Быстрова, которая опередила подругу и выпалила с блеском в глазах:
– Ох! Просто невероятной красоты русское платье с сарафаном из перламутровой парчи и кокошник ему под стать. Я видела своими глазами, когда летом гостила у Вареньки. – Она сложила ладони вместе и прижала к сердцу с видом невероятного блаженства. – Волшебный наряд, как в сказке про Царевну Лебедь! Варя обязательно всех сразит.
– Merci, – Воронцова ответила на похвалу ласковой улыбкой, а сама задумалась о том, сможет ли уговорить Германа достать пригласительный билет на маскарад через неделю. Тогда бы у них нашлось время побеседовать, не таясь чересчур сильно.
Девушки вмиг умолкли, потому что открылась дверь кабинета. Но вошёл не учитель музыки, а Ирецкая с пачкой писем в руке – обычной корреспонденцией от родителей, которую девушки получали через неё. Классная дама явилась одна.
– Mesdemoiselles, s’il vous plaît ne faites pas de bruit[29]. – Ирецкая строго покачала головой.
Она прошлась по комнате и остановилась перед роялем так, чтобы окинуть пристальным взором всех девушек, точно коршун цыплят. Те спешно поднялись с мест, чтобы изобразить реверансы, а затем выстроились перед ней, виновато потупившись.
Марья Андреевна положила стопку писем на крышку рояля и снова обратилась к воспитанницам, на сей раз сдержаннее:
– К несчастью, ваш урок музыки на сегодня задержался, прошу прощения. Час назад в институт прибыл следственный пристав. Он проводит опрос классных дам. Цель его визита вполне всем понятна: выявить все возможные детали нашего с вами пребывания на балу. Наша с ним беседа затянулась, но я вижу смятение на ваших лицах, поэтому спешу вас успокоить: опрашивать вас никто не будет. – Ирецкая воздела перст, пресекая любые расспросы и перешёптывания. – Ваша чрезмерная впечатлительность может спать спокойно, дамы.
Варя так и застыла, боясь пошевелиться и случайным движением привлечь к себе внимание. Даже взглянуть на Драйер боялась, чтобы понаблюдать её реакцию. Визит пристава оказался чересчур внезапным. Эмилия и без того беспокоилась, а встреча с человеком в форме, да ещё без подготовки, могла вызвать у неё истерику, не говоря о раскрытии их секрета.
– Но отчего же? – прозвучал внезапный вопрос. Спрашивала Додо в своей недовольной, даже раздосадованной манере. – Прошу простить меня, Марья Андреевна, но совершено преступление. Почему же нас, непосредственных свидетельниц, не подумали опросить?
Ирецкая ответила снисходительной улыбкой.
– Какие ещё свидетели, Евдокия Аркадьевна? Вы разве что-то видели? – классная дама медленно пошла вокруг рояля.
– Нет, разумеется, – и без того длинное лицо Додо вытянулось от возмущения. – Мы не покидали бальную залу.
– Тогда не придумывайте романтической чепухи, прошу вас. Она в подобных делах неуместна. – Марья Андреевна чинно сложила ладони на уровне живота. – Все подтвердили, что ни одна из вас из бального зала не отлучалась, оттого и нет смысла вас опрашивать. В основном, насколько мне известно со слов пристава, проверяют юнкеров, которые и покурить выходили, и в гардеробе умудрились распить три бутылки портвейна, о которых никто не знал.
– Но ведь любая из нас могла заметить нечто важное, – не унималась Малавина, но теперь в её голосе отчётливо звучали сомнения.
Классная дама остановилась на том же месте, откуда начинала свой короткий променад, и одарила девушку тяжёлым взглядом.
– Что, например? – Ирецкая нахмурила тёмные, густые брови, сделавшись в очередной раз похожей на сердитую сову. – Пьяного юнкера или чересчур нервничающую на балу девицу? Подобное – частое явление на балах. Я уверена, что настоящий вор наверняка не сунулся бы в общую залу, где в толпе его могли запросто заприметить. Я так и сказала приставу. А ещё я объяснила, что напрасно вас волновать настоятельно не рекомендую. На этом всё. Начнём наш урок музыки, а после я раздам вам письма от родных, которые пришли ещё утром.
С этими словами Марья Андреевна открыла крышку рояля, давая понять, что разговор окончен.
Варя мысленно поблагодарила классную даму. Та не обязана была вовсе делиться с девушками подобного рода новостями. Она сделала это, вероятно, чтобы унять их волнение по поводу визита пристава. Однако же Воронцову смутило другое, а именно столь лёгкий отказ властей от допроса девушек. Минувшим летом несчастье уже случилось. Тогда из них вытрясли всю душу. Усатый пристав Шаврин заявлялся несколько раз, чтобы уточнить детали. А теперь вдруг решил ограничиться одной беседой с классными дамами? Нет, здесь явно что-то нечисто.
Была у Вари и другая версия, более прозаичная: Мариинское ведомство, отвечавшее за деятельность благотворительных организаций и учебных учреждений, попросту могло выказать обеспокоенность и замять возможную связь Смольного с кражей вовсе. Императорские институты, столь старые и близкие к монархам, в последнее время подвергались особенно жёсткой критике. Пресса расшатывала их положение, сочиняя скандал за скандалом порой без всяких к тому оснований. Не всегда ради умышленного вреда репутации института, а просто с целью повышения интереса к очередной газетёнке. Журналисты то выставляли воспитанниц настоящими мученицами в руках безжалостных учителей, а атмосферу того или иного института сравнивали с тюремной. То, наоборот, без всякой жалости называли учениц безграмотными, пустыми и безнадёжными язвами современного общества. Сплетни множились. Недовольство росло. Волнения тревожили как народ, так и умы юношей и барышень в стенах учебных заведений. Наверняка очередным распоряжением сверху был приказ замять всякое участие смолянок в том балу у Куракина во избежание очередной волны скандальных статей.
Ещё одна причина сберечь в секрете участие Вари в этом деле. Не только ради неё, но ради всего института и его доброго имени. Из преданности, благодарности и благородства.
За этими размышлениями Воронцова почти не заметила, как миновал остаток урока музыки. Девушки встали тесным кружком вокруг рояля. Ирецкая играла, а они пели, то и дело бросая любопытные взгляды на стопку писем. Варя письма не ждала вовсе, оттого очень удивилась, когда Марья Андреевна протянула ей один из конвертов во время раздачи воспитанницам личной корреспонденции.
– Воронцова, вам послание от матушки, – сухо возвестила классная дама, вручая Варе письмо.
Варвара взглянула на несломанную сургучовую печать и витиеватую карандашную пометку, сделанную рукой маменьки: «Исключительно семейное содержание». На обороте был выведен адрес Смольного института и имена получателей (Вари как конечного адресата и Марьи Андреевны как ответственного лица). Обратным адресом значился их дом в Петербурге, а отправителем – графиня Капитолина Аркадьевна Воронцова.
Читая имя матушки, Варя невольно улыбнулась, потому что маменька имела удивительное свойство даже инициалы свои выводить с царским величием.
Классная дама была в праве вскрыть послание и прочесть его. Случалось такое, что девушки получали весточки от поклонников под видом переписки с родителями или некими пожилыми тётушками. А порой в иных институтах происходило нечто и похуже: вовлечение благовоспитанных девиц в тайные организации, махинации и даже антимонархические кружки. Недопустимое и совершенно невозможное деяние для Смольного, оттого за девушками тщательно приглядывали, особенно если девица давала повод.
Варя поводов не давала, а на сургуче стояла печать Воронцовых, оттого конверт Ирецкая вскрывать не стала. Быть может, просто времени не хватило из-за хлопот с визитом пристава. Интересным Варваре показалось другое: что за семейный вопрос внезапно решила осветить матушка?
Пока подруги изучали полученные письма и записки от родных, Варя отошла к окну и, развернувшись к свету, сломала печать.
Маменька писала сжато, но весьма ёмко. Она спрашивала, как прошли первые недели после каникул, рассказывала об отъезде отца по службе, о новостях от Романа, старшего брата Вари, служившего сейчас обер-офицером в Москве, обещала навестить дочь в будущие выходные, а ещё… хвалила за рвение в изучении японского, но настоятельно просила посещать учительницу пореже, покуда не прознал отец, который, к счастью, отсутствовал дома, когда маменька получила записку с уведомлением об этом от классной дамы. Мама уверяла, что возвратиться к изучению японского всё же лучше с октября, дабы не перегружать себя чрезмерно. Все возможные недоразумения она разрешит и обязательно встретится с Танакой-сама лично. А пока желает дочери приятных выходных, советует почаще бывать на свежем воздухе и поскорее написать ответ.
Абзац про уроки японского языка Варя прочла пять раз, чувствуя, как по шее от затылка за воротник стекает ледяной пот.
Маменька всё знала про её эскапады. Ирецкая уведомила Воронцовых о том, что Варя отлучалась, возобновила уроки и дважды брала экипаж. Наверняка так Марья Андреевна снимала с себя ответственность, а ещё говорила о незапланированной необходимости оплатить траты на извозчика. Но…
Маменька всё знала! И поняла, что дочка солгала, но уличать во лжи напрямую её не стала. Лишь косвенно велела прекратить. А ещё предупредила, что наведается к ней в институт сама, чтобы во всём разобраться.
От волнения во рту пересохло, а зрение по краям расплылось и затуманилось.
Варя прижала к груди письмо. Крепко зажмурилась.
Обмануть матушку не получится. Потому что та прекрасно знала правду: Танака-сама уехала в Токио ещё в начале лета и обещала возвратиться в Петербург не раньше октября. Оттого она и задала Варе так много на время перерыва.
Слегка успокаивало лишь одно: маменька публичного скандала не допустит. Отца волновать она вряд ли пожелает подобной мелочью, но спуску Варе не даст, покуда не выяснит правду. Капитолина Аркадьевна, генеральская дочь и утончённая аристократка с подвижным умом, держала в узде два поместья (под Москвой и в Крыму) и большой дом в Петербурге, была в курсе всех светских дел, посещала вместе с мужем Дворянское собрание, где пользовалась большим уважением, а ещё держала под неусыпным присмотром пятерых детей.
Романа и Анастасию из-под своей опеки она выпустила не так давно. Теперь всё её материнское внимание принадлежало Варе и её младшим братьям, гимназистам Косте и Мише. Маменька, к счастью, обладала удивительным чувством такта и демонстрировала прогрессивность во взглядах. Она никогда не бывала так строга, как отец, предпочитая сохранять с детьми близкие, доверительные отношения. Но и в развязке их не держала.
Узнай папенька, было бы хуже. Он бы наверняка решил, что дочка либо поддалась чьему-то влиянию из-за увлечений науками, либо стал бы искать человека, с которым у неё непозволительный роман. Вышло бы дурно, как ни взгляни.
Варя перевела дух и убрала письмо обратно в конверт. Ей удалось успокоиться до того, как подлетел кто-то из подруг с расспросами.
С матушкой будет непросто объясниться. Главное придумать, как это сделать, чтобы не упоминать Обуховых или кражу у Куракиных.
– Погода дивная, дамы, – с толикой торжественности возвестила Ирецкая. – Почему бы нам не выйти на прогулку сегодня чуть раньше, пока природа позволяет? А урок рукоделия перенесём на вечер.
Разумеется, возражать никто не стал. Стайка повеселевших воспитанниц направилась в дортуар переодеваться, а после в сад. Варя потратила время, чтобы убрать письмо к остальным в тумбочке и переплести косу. Она вышла из общей комнаты в числе последних. Хотела нагнать Эмилию и обменяться парой фраз на тему визита пристава. Но в коридоре её отвлекла горничная – одна из новеньких девиц, поступивших на службу совсем недавно. Варя помнила её круглое простое лицо, но не знала имени.
– Барышня, у вас ниточка на подоле. Позвольте убрать.
Она отвела Варю в сторону и незаметно для остальных сунула ей в руку маленькую записочку.
– Это вам от поклонника. Сегодня утром меня в храме поймал. Хотел к вам подойти, но сказал, не смог. Народу больно много было. Очень умолял передать, – краснея, быстро прошептала девушка, а затем наклонилась и сняла несуществующую ниточку, после чего громче добавила: – Ну вот и всё. Ступайте.
Варя оторопело стиснула обрывок бумажки в руке. На горничную она не взглянула, лишь коротко поблагодарила. Вероятно, эта девушка вовсе не задумывалась о том, что за подобную вольность её выгонят без всяких объяснений. Служила недавно, опыта мало. Не увольняли при ней никого. Оттого и смелая такая в помощи влюблённым сердцам.
Варя попыталась припомнить, кого из мужчин видела утром в храме. Но знакомых никого не заметила. Быть может, приходил кто-то от Германа? Так или иначе, и поведение горничной, и эта записка, показались ей странными.
На лестнице Воронцова чуть помедлила, чтобы тайком развернуть измятый листочек. Почерк был аккуратным. Почти каллиграфическим. Но содержимое никоим образом не указывало на младшего Обухова.
«Ожидаю въ саду за монастырѣмъ съ утра и до тѣмнотъ.
Готовъ ждать и дольше, лишь бы прiшла.
Ей пришлось сунуть записку в рукав, едва успела дочитать. Позади раздались голоса задержавшихся в дортуаре Заревич, Малавиной и Голицыной.
Варя заторопилась вниз, чтобы с ними лишний раз не пересекаться. Она легко сбежала по лестнице и нагнала дожидавшихся у перил Шагаровых и Быстрову.
– Что в письме было, Варвара Николаевна? – Мариночка озорно прищурилась.
Варя вздрогнула и воззрилась на подругу.
– Что? – только и смогла вымолвить она.
Шагаровы переглянулись и засмеялись, а Марина весело подхватила Воронцову под руку и потянула к выходу в сад.
– Ну в письме от вашей маменьки, – напомнила Быстрова. – Вы сама не своя, как прочли.
– Думаете, мы не заметили? – вторила ей Наденька.
Они с Анной не отставали.
– Ах в письме, – Варя не смогла сдержать вздоха облегчения.
Послание в рукаве будто обжигало кожу. Из-за него матушкино письмо вовсе стёрлось из памяти, оттого вопросы подруг застали её врасплох.
– Ничего необычного, – заверила Воронцова, лихорадочно вспоминая, о чём вообще писала мама. – Обещается заглянуть к нам от скуки на днях. Пишет, папенька уехал по делам. А Роман из Москвы шлёт привет.
– Ах, Роман Николаевич, – Мариночка мечтательно вздохнула, закатив глаза. – Как он там, в этой шумной и недружелюбной Москве?
– С такими же, как он, офицерами несёт службу, а по выходным ходит по трактирам да навещает чужих сестричек и о нас вовсе не думает, – в словах Анны промелькнула тонкая умышленная насмешка.
– Злая ты, Аня, – Наденька легонько толкнула её локтем. – Может, ему подобное веселье однажды наскучит, и он остепенится. Наследник графа ведь. Должен остепениться.
Быстрова заглядывалась на старшего сына Воронцовых, но он видел в ней лишь подружку младшей сестры, как и в прочих смолянках. Варя встревать в вопросы симпатий братьев не стала бы ни за что. Тем более сейчас ей было не до того, но, чтобы чуть поддержать Мариночку с её переменчивыми симпатиями и отстоять честь брата, она возразила:
– Боюсь, Роману сейчас не до развлечений. Матушка пишет, у него под началом новая рота. Первые месяцы всегда самые сложные. Дисциплина не то, что у нас. Верно, mesdames?
– Ох, папенька много подобного нам рассказывал, – согласилась Анна.
Они с Надей переключили внимание на истории о своём уважаемом отце, капитане лейб-гвардии, и Варя немного перевела дух.
Ей хотелось снова заглянуть в записку, припрятанную за манжет. Всё в том послании настораживало. Во-первых, почерк не совпадал с почерком первой записки, которая была накорябана на обрывке объявления, да и чернила по качеству были намного лучше использованного ранее карандашного огрызка. Во-вторых, Яков, который прежде вовсе не пожелал представляться и назвался Петром при их первой встрече, подписался буквой «Я» (если это вообще от него). В-третьих, Яков знал от неё часы прогулок, к чему же было дожидаться целый день, да ещё и горничную втягивать? Странно всё это. Если только причина его прихода и вправду не важна жизненно.
Или это вовсе не Яков.
Варя тяжело сглотнула.
Они тем временем дошли до остальных одноклассниц, собравшихся тесной стайкой на лужайке.
– А давайте играть в прятки, покуда погода позволяет! – громко предложила Воронцова, а затем весело добавила: – Но чур место не менять, где спряталась, там и ожидай. И не в монастырском саду, а всё возле института. Иначе мы так до ночи искать друг друга станем.
Как она и предполагала, все поддержали затею. Даже Ирецкая отнеслась к игре на свежем воздухе благосклонно. Она подсела на лавку к вышедшей за компанию учительнице рукоделия и увлеклась беседой, пока её подопечные отдыхали.
Считалочкой выбрали водящую. Ей оказалась княжна Голицына. И пока она громко считала по-французски до ста, встав лицом к стене Смольного, прочие девушки с весёлым смехом рассыпались в разные стороны, точно горох.
Варя того и добивалась. Она попетляла по дорожкам, словно искала место получше вблизи, а затем углубилась в сад, где убедилась, что никто её не видит, и устремилась в ведущую к монастырю аллею. Там она перешла на быстрый шаг, оглядываясь то и дело, пока не свернула за остриженные кусты на тропинку поуже, где перевела дух.
Она направилась в сторону их с Яковом места встречи – к старой иве с поваленным деревом подле неё. Но так и не дошла. Едва она спустилась с холма на пустынную набережную, как заметила сидевшего на лавке мужчину.
Он был слишком далеко от ивы, но сидел так, чтобы видеть и часть дорожки вдоль берега, и ведущую к Смольному тропу, при этом его самого видно не было, покуда не спустишься в низину.
Это оказался не Яков.
Варя окинула его беглым взглядом и приняла за простого разнорабочего, коих в большом городе предостаточно: слишком уж поношенная одежда на нём, а картуз и вовсе такой сальный, что даже издали блестит.
Едва девушка показалась на тропинке, мужчина вскинул голову, и хмурое лицо его прояснилось. Варя остановилась, а он поднялся с места и пошёл к ней. Незнакомец оказался долговязым и крайне неприятным на лицо. Не только из-за неопрятной жёсткой щетины и рыбьих, водянисто-серых глаз, но из-за косого, неровного шрама, который тянулся от левого виска через всю щёку и заканчивался на губах.
Варя попятилась, готовая броситься бежать в любой миг. Но от испуга ноги вдруг сделались слабыми и чужими.
– Не бойтесь, барышня, – голос был хриплым. – Я вас не трону. Я от Яшки, потолковать пришёл. Про брошку-с.
Он разулыбался шире, обнажая прокуренные коричневатые зубы. Из-за шрама улыбка вышла безобразной. Но, как ни странно, именно эта жуткая улыбка привела Варю в чувства.
В голове молнией пронеслось: «Яков бы подобного человека к ней, нежной девице, ни за что не послал, это ловушка, нужно бежать».
И она приготовилась, подхватив юбки, ринуться вверх по тропинке так быстро, как только могла. Даже набрала в грудь воздуха, чтобы закричать. Но тут в руке незнакомца блеснул нож, длинный, с широким лезвием. Наподобие охотничьего. Солнце сверкнуло на кромке лезвия холодным, угрожающим бликом.
– Ни звука, – он продолжал нагло ухмыляться. Ловко крутанул в руке нож, от которого Варя теперь не смела оторвать взгляд. – Пикнешь – прирежу, как свинью. Дёрнешься – всё одно прирежу. Ежели жить хочешь, говори, куда брошь дела.