Глава 8

Марья Андреевна листала тетрадь с таким серьёзным видом, словно и вправду понимала японский язык. Внутри не было ничего, кроме летних заданий, которые Варя тщательно выполняла во время каникул. Но Ирецкой она сказала, что тетрадку необходимо сдать до конца недели, и лучше сделать это в пятницу, когда Танака-сама достаточно свободна, чтобы ответить на все её вопросы и выдать новые задания на выходные.

Классная дама просматривала записи Воронцовой, поджав губы. Сомнение было написано на её лице, но не нашлось ни единой причины, чтобы уличить Варю во лжи.

– Мне не более получаса понадобится. Уверена, Танака-сама не задержит, – Воронцова старалась говорить уверенно, но при этом умоляюще-вежливо. Требовалось убедить Ирецкую в острой необходимости срочной поездки, которая, опять же, наметилась без всякого предупреждения.

Но Марья Андреевна не торопилась с ответом. И пока она размышляла, рассматривая витиеватые иероглифы, Варя ощутила, как шея на затылке под косой покрывается испариной от волнения. Классная дама была вправе отказать без объяснений, но отчего-то медлила.

– Должна признать, вы пишите очень красиво, Варвара Николаевна, – вдруг призналась она, словно залюбовавшись. – Кроется в этих чёрных символах некое очарование. Пленительная загадка Востока, от которой всё внутри замирает. Словно пагоды теснятся меж персиковых деревьев на закате.

Варя невольно вскинула брови, покуда её строгую классную даму внезапно потянуло на изысканный поэтический слог. Она не стала нарушать высокопарный настрой, поправлять Ирецкую или же вовсе признаваться, что Танака-сама часто укоряла девушку за небрежность при письме. Напротив, она всеми силами постаралась поддержать лирическую ноту:

– О! старый пруд!

Скачут лягушки в него, – Всплески воды![25]

Варя прочла перевод стиха проникновенно, с душой, а потом позволила себе робкую улыбку и смущённо пояснила:

– Это хайку о лягушке поэта Мацуо Басё. Не спорю, от родной русской поэзии отличается, но разве ли не красиво, Марья Андреевна? Разве не тонко и при этом кратко?

Губы Ирецкой вдруг дрогнули, но она сдержалась. Лишь глаза её как-то по-доброму смеялись, когда она сказала:

– Проникновенно о скачущих в пруду лягушках? Вряд ли я способна с вами согласиться, Варвара Николаевна. Рекомендую поискать в следующий раз что-нибудь о цветущей сакуре или свежести весеннего утра. У японцев наверняка об этом достаточно стихов сложено. – Классная дама возвратила Воронцовой тетрадку. – Но вы движетесь, несомненно, в положительном направлении, не смею осуждать. Позволяю вам в пять часов навестить учительницу японского. Я договорюсь насчёт извозчика. И возьмите с собой Нину Адамовну Петерсон. Погода сегодня чудесная, она подождёт вас в экипаже и немного прогуляется. Вы сказали, что пробудете недолго.

Варя прижала к груди тетрадку и растерянно заморгала.

– Но как же…

– Это моё условие, Варвара Николаевна, – Ирецкая не позволила возразить. – В половине пятого будьте готовы. А сейчас поторопитесь на урок, будьте любезны. Пётр Степанович не терпит опозданий.

– Oui, madame. – Варя изобразила реверанс, а затем без промедлений заспешила в кабинет Ермолаева.

Она сникла поначалу, едва осознала, что от сопровождения никуда деться ей не удастся.

Нина Адамовна Петерсон, пепиньерка, была всего на два года старше Вари. После окончания учёбы ей позволили остаться в Смольном и готовиться в учительницы немецкого языка. Нина Адамовна постоянно проживала в институте, поскольку идти ей было некуда, как и большинству пепиньерок. Злые языки говорили, что подобных ей девушек-бесприданниц и офицерских сироток государство содержит из жалости. Но Варя видела в том определённое благородство. Так пепиньерки не только имели свой угол, но и получали достаточную практику, чтобы после устроиться на приличную работу в какую-нибудь женскую гимназию, остаться в институте преподавать, а то и вовсе пойти гувернанткой в состоятельную семью.

«Белые» смолянки промеж собой называли Нину Адамовну исключительно Ниночкой – ласково и по-доброму. Но со старшими она почти не работала, разве что время от времени читала с ними на досуге немецкую литературу, когда девушек требовалось чем-то занять. Ничего дурного от Ниночки «белые» не видели. Напротив, считали её приятной старшей подругой. Младшие же, «кофейные» девочки, порой жаловались на Нину Адамовну, прозвав её кайзером в юбке. Они утверждали, что на уроках немецкого она чуть ли не муштрует их на армейский манер, и частенько ныли, когда требовалось идти на дополнительное занятие. Оттого Варя и не представляла, что ей ждать от пепиньерки Петерсон. Так или иначе, поездка до дома Обухова превратилась в неразрешимую проблему. Ниночка могла запросто нажаловаться Ирецкой или даже княжне Ливен, чтобы выслужиться перед руководством. Что предпримет Герман, если Воронцова у него не появится, девушка и вовсе представить боялась.

В назначенный час Варя нарядилась в строгое серо-голубое платье, подходящее для города, надела приталенный жакет, выбрала шляпку и обувь попрактичнее, а затем, натянув тонкие осенние перчатки и прихватив портфель с бутафорским домашним заданием, вышла в коридор. От волнения её трясло куда сильнее, чем во время воскресного побега на Екатеринославскую улицу.

Нина Адамовна дожидалась у выхода. Тёмно-серая юбка из драдедама и чёрный жакет придавали ей крайне строгий вид. Её волосы цвета воронова крыла, затянутые в тугой пучок на затылке, дополняли суровый облик. Петерсон держалась гордо, даже величественно. Её тонкий, точёный нос был высоко вздёрнут, а идеальные губы в форме лука Купидона поджаты. Живыми в её холодном образе казались разве что глаза: ярко-голубые, лучистые и необычайно добрые, с такими пушистыми ресницами, что сложно не залюбоваться.

После обмена дежурными приветствиями девушки прошли к закрытому экипажу. Нина Адамовна назвала вознице адрес, и они поехали.

Вечер выдался пасмурным. Предчувствие первых сумерек пропитало Петербург. Низкое свинцовое небо отобразилось в воде каналов. Воздух, напитанный хладной сыростью, неуютно теснил лёгкие. Варе чудилось, что пробивший её озноб связан именно с погодой, а вовсе не с нервозным состоянием, которое не удавалось унять.

Экипаж удалялся от Смольного, время шло, и никак не получалось сочинить предлог, чтобы завязать разговор.

С последним, к счастью, помогла сама Петерсон.

– Думаю, я понимаю, что вы нашли в этом восточном языке. – Нина Адамовна вздохнула, с тоской глядя в окно. – Музыкальный, певучий. Эмоциональный. С богатыми интонациями. Непохожий на привычные нашему уху европейские языки. Этакая утончённая экзотика. – Она вздохнула ещё раз, с тихой обречённостью. Поправила перчатки. Заговорила снова: – Помню, как за год до нашего выпуска с балетмейстером приехал скрипач-японец. Настоящий виртуоз. И большой весельчак к тому же. – Петерсон подняла на Варю глаза и позволила себе улыбнуться столь смущённо, будто делилась с подругой секретами. – Мы тогда его уговорили поговорить по-японски с нами. Он что-то болтал, смеясь, минут пять, а потом перевёл одной фразой, словно остальное вовсе не для наших ушей было. Сказал, что все мы красивы, как небесные ангелы, и что каждая из нас найдёт достойного мужа и будет блистать на балах. Будто только в этом и смысл жизни для женщины.

Нина Адамовна снова отвернулась к окошку.

– Соглашусь с вами, – уверенно ответила Варя.

Ей хотелось поддержать тему равноправия мужчин и женщин, но Петерсон снова её удивила.

– Так нелепо однажды свыкнуться с навязанной тебе мыслью о том, каким должно быть счастье, а затем видеть, как оно сбывается у всех вокруг. – Она позволила себе задумчивую паузу, прежде чем сказала: – Кроме тебя. – Затем последовала усмешка, но совершенно безрадостная и сухая. – Помню свой выпускной бал. Никогда не думала, что он окажется и моим последним балом.

Воронцова промолчала. Внезапно ей вспомнилось, как кто-то из старших девочек однажды обмолвился, что Ниночка в своём выпуске одна осталась при институте пепиньеркой. Семья Петерсон разорилась. На что жили её родители (и жили ли вообще), Варя не знала. У Нины Адамовны не было ни приданого, ни связей, ни подходящего места, где бы её ждали. Вроде бы она пробовалась певицей в какой-то театр, но её не взяли за недостатком таланта.

Петерсон поправила шляпку. Снова взглянула в окно на прохожих без всякого выражения во взгляде.

Всё встало на свои места. И её приятельские отношения с «белыми» смолянками, в которых она видела себя, несбывшуюся и окрылённую. И её строгость с девочками помладше, которые толком ещё ни к чему не стремились, не умели важное отличать от глупостей. Ниночке судьбой было уготовано подталкивать других, направлять по жизни в нужное русло, к счастью и достижениям, к балам, на которых ей не суждено блистать.

Нет, Петерсон не могла помочь Варе решительно ничем. Но зато сама Воронцова могла помочь молодой пепиньерке.

– Нина Адамовна. – Варя отложила портфель на сиденье напротив и повернулась к той вполоборота. – Вы меня простите, если я скажу что-то неуместное, но я из лучших побуждений, даю вам слово.

Петерсон подарила девушке столь озадаченный взгляд, словно бы только что о ней вообще вспомнила. Маска горделивой важности вдруг дала трещину, уступив место отчётливому женскому любопытству, с которым даже богини в мифах совладать не умели. Варя уловила эту перемену и решила сыграть на ней, но очень осторожно.

– Я вас внимательно слушаю, Варвара Николаевна. – Ниночка словно бы давала этой фразой разрешение высказаться.

– Видите ли, – Воронцова облизала губы, стараясь выглядеть как можно взволнованнее (что не составляло особого труда ввиду обстоятельств), – супруг моей старшей сестры Анастасии служит в посольстве. Он человек весьма общительный и располагающий к себе. Он много раз упоминал случаи, когда атташе просят порекомендовать горничную, гувернантку или просто компаньонку для жены или дочери. Некоторые дипломаты с трудом говорят по-русски и ищут преподавателя. Не сочтите за дерзость, но я только что подумала предложить при случае вашу кандидатуру для рекомендаций в хорошую семью.

– Мою кандидатуру? – Ниночка приподняла брови, словно она не понимала, о чём Воронцова толкует.

Её лицо слегка вытянулось. В сумраке экипажа, который то и дело раскачивался и подпрыгивал на неровностях, Петерсон напоминала очень красивую большеглазую куклу, запертую капризным ребёнком в пыльной коробке.

– Нина Адамовна, разве вы хотите преподавать в какой-нибудь гимназии всю жизнь до старости, так и не выйдя замуж и не заведя собственных детей? – спросила вкрадчивым голосом Варя. – Разве не желаете снова ходить на балы и блистать, как пророчил вам тот скрипач-японец? Я вас умоляю, будьте со мной честны.

– Я…

Петерсон растерянно осеклась. Тогда Воронцова взяла её за руку, успокаивая.

– Нет ничего справедливого в том, чтобы только другие люди переживали то счастье, о котором вы тоже мечтали. Я вас отлично понимаю, Нина Адамовна. Позвольте помочь. Муж моей сестры даст вам рекомендации. Посетите пару балов при посольстве. Работу точно найдёте сразу. Но… быть может… и счастье своё. – Варя не лукавила.

Она была уверена, что такая образованная красавица, как Ниночка, незамеченной не останется. Она вполне сможет найти себе супруга среди дипломатов.

– Даже устроившись гувернанткой, у вас появится возможность хотя бы путешествовать вместе с семьёй, а это новая строка в рекомендательном письме, не говоря уже о личных впечатлениях. Но, разумеется, без вашей на то воли я ничего никому не скажу. Прошу вас, подумайте.

Лучистые глаза Петерсон разгорелись взволнованным блеском, а щёки зарумянились по мере того, как Варя говорила.

– Вы правда сможете посодействовать? – наконец спросила Нина Адамовна, поборов первое изумление.

Варя прикрыла глаза и мысленно прикинула, какими аргументами придётся умасливать Анастасию, чтобы та уступила и помогла.

В этот момент на улице кто-то закричал, и возница рывком натянул поводья, чтобы остановить экипаж. Девушки внутри резко качнулись вперёд, а потом назад, продолжая держаться за руки. Судя по обрывкам долетавших до них фраз и брани, на дорогу выскочила кошка, едва не став причиной аварии.

Варя тотчас вспомнила о том, что нужно поторопиться, и заговорила скорее:

– Я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах. Но, милая моя Нина Адамовна, я вынуждена умолять вас помочь и мне, потому что мне более не к кому обратиться и не у кого искать понимания.

Не успела Воронцова договорить, а Ниночка уже вырвала у неё руки.

– Das ist unerhört![26] – Её ноздри затрепетали, а голос задрожал, будто пепиньерка готова была расплакаться. – Вы вздумали сыграть на моей слабости? Или же просто нашли повод понасмехаться?

– Нина Адамовна, я вас умоляю, дослушайте прежде, чем обижаться. – Варя сложила ладони в молитвенном жесте и с видом небесного ангела прошептала: – Я вам со всей искренностью помогу. От всей души. Клянусь. Но и мне нужна ваша помощь и поддержка. Я даже готова заплатить. Поверьте, умоляю, потому что я целиком в вашей власти, – и ещё тише добавила: – Мне необходимо встретиться с молодым человеком.

Петерсон отстранилась от Вари так, словно не узнавала её.

– И с кем же? – И снова в голосе пепиньерки звучало не осуждение, а простое женское любопытство.

Ниночка прищурилась:

– Уж не с учителем ли японского, которого вы выдаёте за учительницу?

Воронцова едва не рассмеялась от облегчения.

– Вовсе нет, – она покачала головой. – Учительницу мне нашли родители. С ней всё в порядке, но… я собиралась ехать не к ней. Мне нужно увидеться с одним дворянином. И это просто прекрасно, что я буду в компании наставницы…

– Кто он? – нетерпеливо перебила Ниночка.

Сама того не заметив, она вновь придвинулась к Варе ближе. Сердце у той от страха едва не разорвалась, потому что лгать приходилось всё чаще, а от этого внутри шевелилось препротивное чувство вины, поэтому Воронцова решила свести любую ложь к минимальной. Она была твёрдо уверена, что Ниночка удовлетворит-таки любопытство, но откажет ей в поездке. Побоится. Заговорит о репутации и правилах. Быть может, не выдаст её Ирецкой ради обещанных рекомендаций. Но уж точно поездку не одобрит. И всё же Варя решила рискнуть и сказала:

– Я обещала сегодня наведаться, ради краткого разговора, в дом Обуховых на Фонтанке. Ненадолго. И совершенно в рамках приличий. Но этот разговор очень важен для меня, потому что…

Она осеклась, потому что Нина Адамовна округлила глаза и приоткрыла рот в крайнем изумлении, которое сменилось внезапным восторгом, когда пепиньерка вдруг воскликнула:

– У вас роман с Германом Обуховым?!

Она едва не захлопала в ладоши, но Варя перехватила её руки. Ей захотелось уверить её, что ни о каком романе речи быть не может, она едва его знает, но Воронцова вовремя прикусила язык.

– Я вас умоляю, тише, – горячо зашептала Варя. – Нина Адамовна, дайте слово, что ни единой живой душе в институте не расскажете. Ни одна моя подруга не знает. И, как мне кажется, узнать не должна. Потому что мы, современные девушки, и без того живём под неусыпным надзором родителей и воспитателей, не имея никаких прав на собственное волеизъявление, словно мы существуем в Средние века. Словно мы не прогрессивны. А я, между прочим, считаю, что замуж нужно выходить не просто по любви, а хорошо человека узнав. И уж точно не по настоянию отца с матерью за того, кого для тебя выбрали просто потому, что им этот союз сулит выгоду или видится матримониально удачным. Германа Обухова я лишь хочу узнать чуть лучше, чтобы понять, есть ли у нашего с ним знакомства будущее. Осознанное решение принять, если на то пошло.

Пылкий монолог Воронцовой пронял Ниночку настолько, что к его кульминации ни следа не осталось от напряжённой, холодной пепиньерки. Сидевшую рядом в экипаже молодую особу словно бы расколдовали. Её яркие глаза блистали восторгом, а румяное лицо выражало самое живое участие. Петерсон улыбалась так, что на щеках появились ямочки. И Варя невольно удивилась тому, сколь сильно меняют их облик порядки и рамки.

– Пожалуйста, Нина Адамовна, помогите мне. Всего одна краткая беседа. Вы будете неподалёку. Мне тоже так будет спокойнее. Но никто не должен узнать.

Петерсон покачала головой. Не в осуждении, а, скорее, просто не в силах уложить в уме происходящее.

– Никогда бы не подумала, что вы способны на подобные авантюры. – И затем вдруг изрекла пространное: – Молодой граф Обухов весьма хорош собой, насколько я припоминаю его на тех редких балах, где мы пересекались. Он тогда учился в Санкт-Петербургском Императорском университете. На юридическом, если не ошибаюсь. А ещё он графских кровей, как и вы. Удачная партия, не спорю. И очень, как вы выразились, осознанное решение. – Петерсон махнула рукой. – Велите извозчику поменять адрес. Я не знаю, где живут Обуховы.

Эти простые, легко сказанные слова вызвали смесь ужаса и облегчения, но времени на продолжительные объяснения почти не оставалось, поэтому Варя постучала в окошко вознице и назвала новый адрес. Тому было совершенно безразлично, куда барышни направляются и зачем. Его дело – отвезти, дождаться и возвратить в институт обеих. Поэтому спустя четверть часа Воронцова в сопровождении Петерсон, принявшей вновь серьёзный облик, позвонила в двери особняка на Фонтанке.

Открыла горничная в форменном платье и белом кружевном чепце. Ею оказалась та самая Мильчина, которую подкупили, чтобы подкинуть в дом украденную брошь.

Женщина чуть не лишилась чувств, едва увидела на пороге Варю, но та притворилась, будто видит её впервые, как они и условились.

Воронцова вежливо улыбнулась и сказала:

– Добрый день, передайте Герману Борисовичу, что пришла Варвара Воронцова. Он…

– Он вас ожидает, – без всяких приветствий закивала Мильчина и, посторонившись, запоздало добавила: – Добрый день, сударыни. Следуйте за мной, будьте любезны.

Горничная более не поднимала на Варю глаз, а появления Петерсон, кажется, вовсе не заметила. Она проводила девушек в ту самую гостиную с фортепиано, где состоялось неудачное знакомство с Германом, затем пробормотала что-то невнятное о том, чтобы дожидались здесь, но даже удалиться не успела.

Из дверей в противоположном конце комнаты появился Герман в светло-сером домашнем костюме-тройке без галстука. Выглядел он весьма достойно, что как бы намекало: младший Обухов Варю действительно ждал.

– Bonjour[27], Герман Борисович, – Воронцова изобразила самый идеальный реверанс, на какой вообще была способна, чтобы только Ниночка не сомневалась в том, сколь сильно Варя заинтересована произвести правильное впечатление. – Это моя компаньонка, Нина Адамовна Петерсон.

– Добрый день, дамы. – Младший Обухов вежливо поклонился, после чего поцеловал обеим руки по очереди, начав с Вари. – Признаюсь, ожидал вас одну.

Но прежде, чем он успел сказать что-то ещё, Воронцова предложила:

– Быть может, угостите Нину Адамовну чаем, пока мы немного побеседуем? Думаю, она утомилась с дороги.

Она повернулась к Петерсон, чтобы подарить ей умоляющий взгляд. Пепиньерка выразительно возвела очи к потолку.

– Да, от чая я бы не отказалась, – уступила она весьма неохотно и крайне выразительно, поскольку явно с бо́льшим удовольствием послушала бы, о чём будут говорить Варя и её кавалер.

– Анастасия Павловна, будьте любезны, напоите нашу гостью чаем с конфетами в синей столовой, – велел Герман, вежливо улыбаясь.

Мильчина увела Ниночку. Та напоследок бросила на младшего Обухова пристальный, угрожающий взгляд, но всё же удалилась без споров. И едва их шаги стихли, Варя первым делом спросила:

– Как чувствует себя ваш почтенный батюшка?

Улыбка Германа заметно приугасла.

– Всё ещё неважно, – признался он, пряча за спину руки. – Врач прописал постельный режим и полный покой. Отец сейчас у себя, отдыхает. Но я готов ответить на любые ваши вопросы, Варвара Николаевна. Признаюсь, ваши слова со вчерашнего вечера лишили меня всяческого спокойствия. Вы позволите пригласить вас в кабинет? Он в конце коридора. Там никто нам не помешает. Разумеется, если не боитесь остаться со мной наедине.