Глава 7

– Слышали новости? – громким шёпотом спросила София Заревич, пока девушки шли плотной стайкой из одного класса в другой. – Говорят, приставы опрашивают всех, кто был на балу у князя Куракина. Ищут пропавшую драгоценность.

– Долго же им придётся вести допросы, – покачала головой Додо и поморщилась, отчего её вытянутое лицо приобрело некрасивое выражение. – Народу-то вон сколько пришло.

– Да и всех ли отыщут? – Венера Михайловна Голицына изящно пожала плечами. – Наверняка многие после бала разъехались.

– А настоящий преступник и подавно скрылся, – хором ответили сёстры Шагаровы и переглянулись, а потом тихо засмеялись, прикрыв губы ладошками, довольные тем, что их мысли сошлись, как и всегда.

Прочие девушки согласились с ними: проще иголку в стоге сена отыскать.

Но «настоящая преступница» замыкала их компанию вместе с Эмилией Карловной.

Драйер украдкой бросила на Воронцову взволнованный взгляд. Варя же никак не выразила эмоций. Она считала, что иголку в стоге сена отыскать на самом деле крайне просто, если использовать магнит побольше. Наука решила бы подобный вопрос играючи, и Воронцова не сомневалась, что приставы из полицейского управления в таких делах наверняка доки. Поимка вора – вопрос времени. Значит, рано или поздно истина выплывет на поверхность. Особенно если Эмилия Карловна не перестанет бледнеть и краснеть при каждом упоминании бала у Куракиных. Допроси её пристав – она всё чистосердечно выдаст, как бы Варя её ни успокаивала.

Прошло три дня. За брошью так никто и не явился. С Драйер не связывались. Да и презренный аферист Яков не объявлялся. Во время прогулок Варя на всякий случай проверяла тайник на берегу под ивой, но записок более не было. И всё же смутная тревога не покидала девушку. Она просто не верила, что затеявший нечто подобное человек легко отступится или допустит, чтобы на него вышли.

Рано или поздно в Смольном должны объявиться приставы. Очередь обязательно дойдёт. Варя ждала их визита со смесью предвкушения и страха, но в четверг утром произошло нечто такое, что отвлекло её внимание.

Во время урока словесности в дверь класса постучали, и внутрь заглянула Ирецкая.

– Désolé de vous interrompre[20], – Марья Аркадьевна сдержанно улыбнулась учителю, который замер у доски с кусочком мела в руке. – Артур Альбертович, я на минуту. Дамы, – она обратилась к воспитанницам с видом гордой торжественности, – сегодня вечерняя прогулка отменяется. Идём в театр смотреть балет «Дон Кихот». Нам выделили ложу. После урока, пожалуйста, пройдите в дортуар. Вас ожидают портниха и горничная. Нужно успеть привести в порядок ваши наряды.

Девочки радостно защебетали и захлопали в ладоши, но Ирецкая строго глянула на них и уже без всякой улыбки велела:

– Ведите себя прилично. Урок ещё не окончен.

После чего она ушла, но смысл в изучении литературы улетучился. Артур Альбертович безошибочно уловил перемену в девушках и отнёсся к ней с пониманием, которого, к примеру, от Ермолаева они бы не дождались никогда.

– Значит, «Дон Кихот», – протянул учитель, отряхивая руки от меловых крошек. – Кто может припомнить сюжет и автора?

Девушки снова оживились, с радостью включаясь в беседу, и Варя охотно последовала их примеру. Оставшаяся часть занятия пролетела незаметно, равно как и весь день.

К вечеру заморосил дождь, но настроений это не испортило. Тридцать смолянок в сопровождении трёх классных дам расселись по закрытым экипажам и покатили к Мариинскому театру. Про себя Воронцова любовно звала его «тортом с безе».

Она обожала Мариинский, боготворила балет и души не чаяла в подругах в подобные дни. Ни с кем танцевать не нужно, светские любезности ограничены ложей и редкими встречами со знакомыми в фойе, а удовольствие от досуга такое, что потом надолго запоминается. Варя надеялась отвлечься и хотя бы несколько часов не думать о «Красном кардинале», который снился ей по ночам в кошмарах. Хорошо, не прилетал в сновидениях, как Орёл к Прометею, и не клевал печень. Варя бы не удивилась. Правда, Прометей украл огонь у богов и подарил его людям, а она лишь случайно вынесла из дома князя злосчастную брошь.

В театральном гардеробе девушки сдали верхнюю одежду и отошли к зеркалам. Все они, по обыкновению, были наряжены в одинаковые белые платья с декольте и короткими рукавами, а ещё в тончайшие лайковые перчатки до локтя. Причёски тоже сделали похожие: все заплели и уложили волосы на головах на манер венков. Из украшений разрешили только веера, и почти все они захватили те же самые, с которыми ходили на злополучный бал к князю. Варя исключением не была и взяла с собой тот самый голубой веер. Никаких серёг, браслетов или даже духов. Классные дамы, облачённые в строгие тёмно-вишнёвые платья, зорко следили за воспитанницами.

Позволялось вежливо приветствовать знакомых, делать реверансы и подавать руку для поцелуя случайно встреченному родственнику, но только под надзором наставницы. Отходить далеко и тем более оставаться в одиночестве запрещалось настрого.

Пока зрители заполняли театр, девушки прошли в фойе. Сочетание мятного и белого цветов создавало ощущение простора и лёгкости в огромном помещении, которое могло бы сойти за бальный зал. Ковровые дорожки оттенка морской волны прекрасно смотрелись на янтарном паркете, блестящем и гладком, словно свежий каток. Довершали картину две громадные хрустальные люстры под ажурным потолком с лепниной, в центре которого красовалась изысканная роспись.

Величественная, праздничная атмосфера подобного дворцу театра будоражила кровь. А внутри, в роскошном зале, станет ещё лучше. Погаснет свет. Зазвучит музыка. И артисты балета волшебным образом превратят повседневность в чудо, перенеся зрителей в новый, необычный мир, который развернётся на сцене…

Чувство сладостного предвкушения внезапно распалось, и Варя не сразу поняла, что послужило тому причиной. Словно яркий мыльный пузырь вдруг лопнул.

Пока подружки тихо переговаривались, обсуждая программки, которые приобрела для них Ирецкая, Воронцова как бы невзначай огляделась, лениво обмахиваясь веером. Она сделала вид, что любуется залом, но на деле искала источник беспокойства.

Из знакомых на глаза попался лишь Павел Ильич Зимницкий, сослуживец и друг отца, с которым она порой встречалась в праздники на светских мероприятиях, где бывала вместе с родителями. Варвара его сразу приметила: среднего роста, слегка круглый в талии, любящий немецкие костюмы и французские трости – он не менялся годами. Разве что клиновидные залысины на коротких волосах углубились, отчего лоб стал казаться больше. Усов Зимницкий не носил, предпочитал бакенбарды. Вкупе со слегка обвисшими круглыми щеками и пухлыми губами они придавали ему забавно-печальное выражение.

К Павлу Ильичу Варя всегда питала симпатию. В быту он был человеком добрым, а на службе – внимательным. В гости к Воронцовым всегда заявлялся с гостинцами для детей. Покупал красивые книги и оставлял в них доброжелательные дарственные надписи. Рассказывал забавные истории. Частенько брал с собой шоколадного сеттера, с которым Варя с удовольствием играла. Но в последние годы жаловался на коленные суставы и ходил меньше, в том числе и по гостям. Сеттер издох от старости. А Зимницкий из забавно-печального с возрастом всё больше казался лишь печальным.

Павел Ильич узнал Варю словно бы не сразу. Он остановился шагах в двадцати и долго внимательно смотрел на девушку. Меж кустистых, лохматых бровей пролегла морщинка, когда Воронцова ему улыбнулась и сделала реверанс. Лишь тогда мужчина широко распахнул серые, чуть покрасневшие глаза и будто пришёл в себя.

– Варвара Николаевна! – со смесью изумления и радости возвестил он на ходу так громко, что на них оглянулись. – Это и вправду вы, моя милая? Как выросли! Как изменились, что я вас не сразу и признал!

– Здравствуйте, ваше превосходительство. – Варя смущённо улыбнулась и подала ему руку, когда он протянул свою. – Просто вы всё реже у нас бываете, а я всё больше провожу время в институте.

Зимницкий запечатлел короткий поцелуй на её перчатке и, словно повинившись, продемонстрировал лакированную чёрную трость:

– Увы, старику сложнее ходить с возрастом. Устаю быстро. Раньше вспоминал о своих годах, только когда в зеркало смотрелся, а теперь каждый раз, как неудачно наступлю на ногу. Доктор велел больше ходить, а оно всё через силу. Но не буду портить вам вечер своими старческими жалобами, голубушка. Желаю приятно провести время с подругами. Обязательно загляну в гости к вам домой, как будете на каникулах.

Он старательно раскланялся, превозмогая неприятные ощущения.

– Доброго вам здоровья, Павел Ильич, – ответила со всей искренностью Варя.

А когда мужчина заковылял прочь, возле Воронцовой словно из-под земли возникла Ирецкая.

– C’était qui?[21] – едва слышно спросила классная дама, не глядя в сторону мужчины вовсе.

Варя подождала, пока он отойдёт подальше, а потом тихо пояснила:

– Добрый друг моего отца по службе, Зимницкий Павел Ильич, генерал-майор в отставке. Его превосходительство ныне хозяин крупных ткацких фабрик, которые обеспечивают сукном Министерство путей сообщения. Они с papá[22] раньше много времени вместе проводили. Сейчас несколько реже видятся, – а затем уверенно добавила: – Он хороший, благородный человек.

Марья Андреевна качнула головой, выражая одобрение, после чего отошла к другим девушкам.

Дали первый звонок. Зрители потянулись в зал. По правилам хорошего тона первыми заходили те, чьи места располагались ближе к середине, чтобы не мешать рассаживаться тем, кто с краю. Но смолянки никуда не торопились, потому что их ожидала ложа. Во время спектаклей девушки почти никогда не сидели с другими зрителями – это считалось неприемлемым. Одно из тех правил, которые Варя мысленно именовала глупостью и пережитком нелепых устоев.

Воронцова вовсе никуда не спешила. В гардеробе она взяла бинокль и теперь рассчитывала сесть позади подруг так, чтобы иметь возможность спокойно им пользоваться без постоянных просьб поделиться. Она шла в хвосте за остальными, когда заметила боковым зрением приближавшегося к ней человека – ещё одного знакомого, которого никак не ожидала увидеть.

Им оказался несносный блондин Герман Обухов в парадном чёрном фраке с галстуком-бабочкой. Этакий безукоризненный дворянин, разодетый с иголочки на манер английского джентльмена, с напомаженными гладкими волосами и блестящими ботинками. Статный. Красивый. И донельзя раздражающий своим появлением.

Варя предпочла бы не видеть его вовсе, но едва их взгляды встретились, она поняла, что Герман направлялся прямо к ней, а вовсе не в зал.

Впрочем, до Варвары он так и не дошёл.

– Обухов! – окликнул его какой-то усатый мужчина со странно-ядовитым выражением на лице. – Вы что же, один по театрам ходите, без батюшки вашего? Здоров ли он?

Герман, кажется, хотел вовсе не отвечать и обойти этого человека, но тот преградил ему дорогу. Обухов-младший был вынужден остановиться. Он что-то сдержанно ответил, но Варя не разобрала слов, потому что Ирецкая поторопила девушек, которые растянулись в длинную цепочку на входе в зал. Смолянки продолжали беспрестанно перешёптываться и обсуждать всё на свете.

Воронцова прошла в ложу вместе с остальными, сбитая с толку появлением Германа Обухова. Она бездумно выбрала место с краю и присела, размышляя о том, что эта внезапная встреча напоминает жестокую насмешку судьбы. Только Варя решила не вспоминать о броши, как нежданно сын Обухова объявился прямо перед ней. Вне всяких сомнений, он тоже её приметил, поэтому и целенаправленно шёл к Варе. Наверняка он попытается отыскать её снова, и лучше бы не встречаться с ним вовсе, но предпочтительнее переговорить не на глазах у Ирецкой и всего класса. В последнем заключалась сложность: одну её не отпустят даже в буфет.

Балет уж давно начался, но за происходящим на сцене Варя следила лишь мельком. Она подняла бинокль и как бы невзначай оглядела зал. Несколько раз. Но Германа Обухова так и не заметила. Вероятно, он тоже занимал место в какой-нибудь ложе. Мог даже прийти не один. Было бы невероятной удачей, если бы его сопровождал старший Обухов, но, если верно расценивать разыгравшуюся перед ней сцену в фойе, Герман пришёл в театр без отца.

Тем временем вихрь ярких нарядов и плеск вееров под темпераментную музыку превратили театральную сцену в настоящую Испанию. Сложный орнамент знойного, живого танца производил запоминающееся впечатление. Смолянки затаили дыхание, наблюдая за развитием романтичного сюжета. Но Варя, поглощённая тревожными размышлениями, глядела на сцену рассеянно, бездумно. Она едва не пропустила танец тореадоров, покуда её подруги украдкой вздыхали, и опомнилась окончательно, лишь когда в финале общей коды упал тяжёлый занавес. Золото и морская волна, сшитые на манер мантии императрицы, отрезали зрительный зал от волшебства театральной постановки. Первый акт завершился, и вспыхнул электрический свет.

Девушки зашептались, обсуждая балет с нескрываемым восхищением.

Варя же украдкой бросила взгляд на драпировку, отделявшую ложу от двери в фойе.

Кто-то из смолянок попросился в буфет. Кто-то пожелал размять ноги. Кто-то деликатно намекнул на посещение уборной. И если на первой просьбе Ирецкая строго заворчала, что не пристало девушкам бродить по театру, лучше наслаждаться отдыхом на местах, то на последней классная дама сдалась.

Марья Андреевна сама повела нескольких девушек в уборную. Другая наставница вызвалась пройтись с желающими до буфета, но настрого велела не брать ничего, кроме эклеров и лимонада. Третья же осталась в ложе с группой смолянок, которые предпочли читать друг другу программку и обсуждать балет.

Варя подождала минуту, а затем тоже встала с места.

– Я всё же догоню Марью Андреевну, – сказала она классной даме, а затем торопливо сделала реверанс и выскочила за дверь.

Где чудом не столкнулась с Германом Обуховым.

Как она и предполагала, тот шёл в их ложу.

Варя ощутила волну холода от макушки до кончиков пальцев ног. Она напоминала электрический разряд. Испуг, как при прыжке в стылую речную воду в знойный полдень. Она не ныряла с тех самых пор, как поступила на обучение в Смольный, но ощущение сомкнувшейся тёмной толщи над головой поглотило её. Оставалось лишь молиться, чтобы никто их вдвоём не увидел.

– Bonsoir[23], – Варвара присела в реверансе, но на Обухова даже не посмотрела.

Вместо этого она окинула взглядом заполняющееся народом фойе. Ни Ирецкой, ни девочек не увидела и заторопилась прочь от дверей в ложу на случай, если ещё кому-то вздумается выйти.

– Сударыня, подождите, – раздался за её спиной встревоженный голос Германа Обухова. – Нам нужно поговорить. Я бы хотел попросить прощения…

– Помолчите, ради всего святого, – Варя едва повернула голову в его сторону. – Где ваша ложа?

– Что? – столько замешательства она не ожидала, поэтому едва сдержала торжествующую улыбку.

– Ваша ложа далеко? Вы там один? – тихо уточнила она.

– Да.

– Я так и думала. Ступайте туда, пока меня не хватились. Иначе извинения принести вам не удастся, Герман Борисович.

Воронцова замедлила ход и позволила Обухову обогнать себя, немного задержалась и лишь затем пошла за ним.

Он действительно занимал ложу в полном одиночестве, у самой сцены. Подобных мест Варя никогда не понимала: если не видно всего действа полноценно, всякий смысл посещения театра теряется. Уж лучше стоять где-нибудь на галёрке.

У приоткрытых дверей Воронцова остановилась, встав к ним спиной. Огляделась и, убедившись, что до неё нет дела никому, юркнула за синий занавес, а после встала, прижавшись спиной к стене так, чтобы её можно было заметить разве что со сцены, где в эту минуту не было ничего, кроме помпезного занавеса. Вблизи он выглядел особенно вычурно.

Герман Обухов, стоявший вполоборота к двери, и вправду находился в ложе в полном одиночестве. Ещё одно бессмысленное времяпрепровождение. Если только…

– Ваш батюшка здоров?

– Позвольте попросить у вас прощения.

Они произнесли обе фразы одновременно, пылко и взволнованно.

Варя робко улыбнулась.

Герман слегка нахмурился. Во фраке он по-прежнему виделся ей чересчур важным и заносчивым, но теперь в тёмно-серых глазах она прочла замешательство.

Он опустил руки вдоль тела, затем спрятал их за спину, будто не мог придумать, куда их деть.

– Вы должны были пойти с отцом, но почему-то один, я права? – осторожно спросила Варя, стараясь вести себя более пристойно.

Хватит и того, что она потребовала уединённой встречи без всякого приглашения или оправдания столь дерзкому поведению.

– Да, всё в точности так. – Герман виновато опустил голову. – Варвара Николаевна, в третий раз прошу вас меня простить за недостойное поведение при нашей первой встрече. Я не знал, что вы из Смольного. Принял вас за одну из гимназисток, которым мой отец имеет привычку помогать по доброте душевной. Они своими просьбами порой переходят все границы, а он совершенно не умеет отказать. Но сегодня увидел вас с вашими mesdames и всё понял. Едва от стыда не сгорел, когда осознал, как дурно с вами обошёлся.

Варя поджала губы, чтобы спрятать улыбку. От одной мысли, что младший Обухов запомнил, как её зовут, в районе солнечного сплетения разлилось приятное тепло. И всё же Воронцова ничем не выдала мимолётного триумфа.

– Выходит, девушка простая подобных извинений бы не удостоилась? – отринув всякую сентиментальность, спросила Варвара.

– Ох, нет. Я не то хотел сказать. – Герман шагнул к ней, но едва не налетел на стул, в последний миг схватившись за его спинку.

Варя издала смешок, прикрывшись сложенным веером.

– Успокойтесь, Герман Борисович. Считайте этот вопрос маленькой женской местью. Ваши извинения приняты. – Улыбка на её губах растаяла. – Но ваш отец? Как он? Вы так и не сказали, почему он не пришёл с вами в театр.

Герман глядел на неё вроде как озадаченно. То ли пытался понять, легкомысленна ли она, то ли попросту счёл любопытной. Но на вопрос всё же ответил после краткого колебания:

– К нам в тот день приезжали с обыском. А после отца вызвали на допрос. – Его губы сложились в жёсткую напряжённую линию, выдавая сожаление собственным признанием. – С тех пор он неважно себя чувствует. Слабое сердце. Доктор прописал ему покой. Поэтому от посещения театра он отказался, а меня отправил. Велел отвлечься.

Времени на долгие беседы, увы, не было, поэтому Варя решила спросить напрямую:

– Всё дело в краже у князя Куракина?

Ей почудилось, что Герман побледнел. Его глаза распахнулись шире.

– Откуда вы знаете? – только и смог вымолвить он.

– Мне известно, что брошь «Красный кардинал», подарок вдовствующей императрицы, украдена во время бала в доме князя. Мне также известно, что её хотели подкинуть вашему отцу. Полагаю, чтобы подставить. Вызвать некий скандал. Но зачем? И, что куда важнее, кому это понадобилось? Ведь полиция заявилась в ваш дом очевидно не просто так, а по указанию. У вашего батюшки есть враги?

Пока она говорила, выражение лица Германа менялось несколько раз и в итоге стало недоверчиво-подозрительным.

– Я приходила к вашему отцу не за деньгами, а чтобы предупредить. – Варя поманила младшего Обухова и, когда тот подался к ней, шепнула: – По ошибке брошь попала ко мне.

Герман отшатнулся.

– Mon Dieu, – Варя развела руками. – Не делайте такое страшное лицо. Я её не крала. Вор перепутал курьеров и случайно отдал брошку мне. Так я узнала про кражу и про то, что цель – ваш отец.

Лишних подробностей она решила избежать, но сочла, что толика откровенности пойдёт их беседе на пользу.

– Я пошла в ваш дом, чтобы предупредить, – настойчивее повторила она. – Видите ли, Герман Борисович, я страшно рисковала своей репутацией. И теперь рискую не меньше, беседуя с вами в подобной обстановке наедине. Думаете, я воровка? Или же руководствуюсь злым умыслом?

Герман немного пришёл в себя, потому что вполне осмысленно и очень тихо уточнил:

– Брошь у вас?

– Не совсем, – без колебаний ответила Воронцова. – Но она в надёжном месте, будьте спокойны. Никто её не найдёт до Страшного суда, если я не пожелаю.

Обухов медленно опустился на ближайший стул. Теперь он смотрел на Варю снизу вверх.

– Вы знаете, кто за всем стоит, Варвара Николаевна?

– К несчастью, нет, – она разочарованно покачала головой. – Но очень хочу узнать. Видите ли, вся эта путаница поставила меня в крайне щекотливое положение. Более того, я убеждена, что…

Прозвучал первый звонок, и девушка вздрогнула, вжалась спиной в стену и заговорила быстрее:

– Я уверена, что истинный виновник кражи никого в покое не оставит: ни меня, ни тем более вашего отца, из-за которого всё и затеял. Герман Борисович, у вас есть хотя бы малейшие подозрения, кто мог возыметь столь острое желание уничтожить Бориса Ивановича?

Обухов задумчиво покачал головой, мрачнея.

– У вашего батюшки есть враги?

– Враги? Помилуйте!

– А что сам Куракин?

– Александр Петрович? – Герман вскинул голову. – Нет, сомневаюсь. Они с отцом вместе служили, насколько мне известно, но их уже давно ничего не связывает.

Младший Обухов вскочил и прошёлся по ложе, насколько позволило замкнутое пространство. Он нервно сплёл пальцы перед собой, лихорадочно размышляя над словами Вари.

– А кто тот человек, который отвлёк вас, когда вы хотели подойти ко мне в фойе? – вдруг спохватилась девушка. – Такой усатый…

От волнения она едва не начала показывать усы на себе.

– Это Баранов. – Герман остановился напротив Вари. – Александр Александрович Баранов. Они с отцом друг друга на дух не переносят. Баранов не устаёт припоминать, что мой отец якобы постройкой собственных заводов разорил его металлургическое предприятие, а потом выкупил его за бесценок. Ныне Баранов занят в мелкой сахарной промышленности, но я бы не сказал, что он похож на жаждущего мести врага.

– Соглашусь. – Воронцова в задумчивости постучала пальцем по сложенному вееру. – Но вы ещё хорошо подумайте, Герман Борисович. И папеньку вашего расспросите насчёт недругов, завистников и конкурентов. Только осторожно. Не волнуйте его сильно. А я…

Дали второй звонок, и Варя вспорхнула, с птичьей лёгкостью оторвавшись от стены.

– Я к вам зайду, скажем, – она оглянулась, уже взявшись за край синей драпировки перед дверью, – завтра? Около шести вечера? – И в смущении заморгала, чувствуя, как краснеет. – Если вы, разумеется, не против.

Он резко выдохнул, и это вздох напомнил усмешку.

– Разумеется, не против, Варвара Николаевна, – согласился он и озадаченно добавил: – Какая вы, однако, бойкая девушка.

– Всему виной нелепый случай. – И вместо прощания, с робкой улыбкой бросила через плечо: – Если бы я была мужчиной, то была бы непременно убита, не дослужившись до капитанского чина[24].

Когда она вышла, фойе почти опустело. Едва она сделала два шага, как увидела впереди Ирецкую. Классная дама явно искала её. И прежде чем та успела открыть рот, Варя выпалила:

– Вот вы где, Марья Андреевна! А я вас искала. Вы видели их лестницу? Просто невероятное убранство, я хотела вам показать, да теперь некогда уж. Идёмте скорее в зал. Второй звонок дали.

– Не суетитесь, – только и сказала Ирецкая, сбитая с толку напором воспитанницы.

Они возвратились в ложу с третьим звонком. Два оставшихся акта прошли в относительном спокойствии, если не считать постоянных восторженных вздохов одноклассниц. И без того полный напряжения и впечатлений вечер не мог бы стать ещё более утомительным, как казалось Варе. Но она ошиблась.

«Дон Кихот» завершился. Отгремели овации. Девушки пустились в обратную дорогу в институт, обсуждая по пути балет так, словно они – настоящие знатоки и глубокие ценительницы высокого искусства. Эти обсуждения смолкли, пока смолянки шли по коридорам к дортуару, и возобновились, едва они оказались внутри. Но не успели они подготовиться ко сну, как зазвучал раздражённый голос Евдокии Малавиной.

– Снова «голубые» девочки шалили, пока нас не было, – сварливо заворчала дочка генерал-майора. – Порылись в моих вещах.

– Всё вроде бы в порядке, – возразила София Заревич. – Додо, тебе показалось.

– Да нет же. Я вовсе не так клала носовые платочки, – не унималась Малавина. – И ещё расчёска переложена. Я никогда её не оставляю щёткою вниз, вы же знаете.

– Действительно. И у меня покопались в тумбочке и всё сложили, как смогли, – оживлённо закивала княжна Голицына. – Но вроде ничего не пропало.

– И у меня то же самое.

– И у меня.

– И у нас.

Дортуар вмиг заполнился гвалтом, как на птичьем базаре. Девушки оживлённо пересказывали друг другу, какие вещи вдруг мистическим образом поменяли местоположения, и возмущались произволу, учинённому младшими девочками.

Не прошло и двух минут, как в дортуар явилась Ирецкая. Вид она имела крайне рассерженный.

– Что происходит? Вас слышно на весь коридор, – отчеканила она, готовая прочитать проповедь о недостойном поведении, наказать зачинщиц беспредела, а ещё наверняка пригрозить, что нового похода в театр им теперь не видать ещё долго, раз уж не умеют держать себя в руках.

Но стоило Марье Андреевне появиться на пороге, как воспитанницы обступили её и принялись жаловаться на баловство «голубых» смолянок, которые наверняка порылись в чужих вещах просто назло, либо из чистого любопытства. За воровство отчисляли, поэтому никто не удивился, что не пропало ни булавки. Младшие бы на столь тяжкое преступление не решились. Но само озорство без внимания не осталось. «Белые» теперь требовали отыскать и покарать виновных. Ирецкая насилу их успокоила. Кажется, на столь возмущённый пыл она не рассчитывала. Пообещала поговорить с другими классными дамами, чтобы усмирили девочек, но заверила, что волнения напрасны. Наверняка подобное не повторится.

Марья Андреевна велела всем поскорее ложиться спать, но уйти не успела.

– А что, если это привидения погибших смолянок? – Наденька Шагарова перекрестилась. – Вдруг мы следующие? Я слышала, что в их комнатах тоже был разгром прежде, чем они погибли минувшим летом…

– Что?! – Ирецкая вспыхнула. Её вытянувшееся лицо немедля пошло пятнами от возмущения. – Чтобы я больше не слышала этих глупостей!

– Но девушки погибли! – Губы Нади задрожали, а глаза в ужасе наполнились слезами.

– Это был несчастный случай. Страшная трагедия, которую лучше поскорее оставить позади, – отчеканила Ирецкая, а потом сухо добавила: – Всё! Спать! Через пять минут гашу свет. Кто не успеет лечь, заночует стоя в коридоре. Так вы точно быстро убедитесь, что никаких привидений в Смольном нет.

Ирецкая вышла, закрыв за собой дверь с такой ледяной сдержанностью, что Варя истово позавидовала её умению брать себя в руки.

– Говорят, отец Лизу не забирал из института, – раздался громкий шёпот Марины Быстровой. – Все рассказы о её расстройстве – выдумки. На самом деле она тоже умерла. Просто это скрыли.

Надя громко всхлипнула и закрыла лицо руками. Её сестра Анна тотчас оказалась подле неё, чтобы обнять и успокоить.

– Перестань, право, – шикнула на Быстрову старшая Шагарова. – Лизонька уехала от огорчения. Но сейчас с ней всё хорошо. Раз нам так сказали, значит, это правда. Точка.

– А как же их классная дама? И ещё учитель словесности…

Но на сей раз её перебила сама Варя, не выдержав этой атмосферы нарастающего ужаса. Страха перед мистическими глупостями, который способен захватить девиц в считаные секунды, если даже просто говорить в темноте жутким шёпотом.

– Прекрати, – Воронцова подошла к Марине и тронула её за руку. – Привидений не бывает. А даже если бы они и были, в твоём исподнем им искать нечего. Давайте не будем портить вечер и доводить друг друга до истерики?

Быстрова надулась, но промолчала. Кажется, обиделась на Варю за то, что подруга её не поддержала.

Но Воронцова и вправду не хотела думать о плохом. В институте происходили несчастные случаи. Некоторых девочек забирали или переводили в другие места. Учителя увольнялись. Даже порой назревали скандалы, которые стремились поскорее замять. Варя не хотела об этом думать. Уж точно не сейчас, когда есть своя беда.

Она шла к кровати, когда на пути возникла Эмилия Карловна. Девушка и вправду бледностью, длинной сорочкой и громадными напуганными глазами напоминала привидение.

– Варвара Николаевна, а у вас ничего не пропало? – выразительным шёпотом спросила Драйер.

– Будьте спокойны, голубушка, ничего, – не моргнув и глазом заверила Воронцова.

Она поскорее отвернулась, чтобы не привлекать к ним внимания, но поймала сердитый взгляд Быстровой. Мариночка глянула коротко и обиженно, как переживающий предательство человек.