Глава 22

Принц вышел проводить гостью и, когда Вероника садилась в экипаж, стоял рядом с женой, заботливо придерживая под руку. Со стороны они выглядели просто образцовой семейной парой, красивой и любящей. Не знай Вероника всей правды, ни за что не догадалась бы, что в этом доме что-то происходит.

«Кажется, я вообще мало о чем догадывалась, даже если оно творилось у меня под носом, – размышляла она, глядя на широкую, сутуловатую спину возницы в пятне желтого света фонаря. – Но жить, постоянно ожидая подлости и удара в спину, тоже не умею. И не хочу».

Она ощупала карман, внутри которого спрятала хрусткий сложенный вчетверо листок. Письмо ее мужу от любовницы, которое та, дойдя до крайней степени отчаяния, просила передать. Или это была идея самой Вероники? Совершенно вылетело из головы, ну и не суть. Обе девушки хотели вручить Альберту письмо: одна с замиранием сердца ждала, чтобы он распорядился ее судьбой, другая рассчитывала вывести на чистую воду.

Разговор предстоял неприятный. Вероника злилась на легкомысленного супруга, боялась за подругу и в глубине души надеялась, что чувства Альберта не настолько сильны, чтобы бросать все ради любимой. Ведь если они действительно сбегут, то и она будет косвенно виновата в этом.

Может, не стоило потакать Афелисе в глупой прихоти, и вместо того, чтобы помогать ей рушить свою жизнь, нужно ее спасать? Оградить от встреч с Альбертом, в конце концов, рассказать принцу об этой дурацкой затее?

Для Вероники, всю жизнь избегавшей выяснения отношений, все казалось дико сложным. В прошлом она предпочитала просто не брать трубку, а о разрыве отношений сообщать по смс. О чем говорить, когда все кончено? А если общение не радует, а напрягает, это явный сигнал, что пора его прекратить...

Но в этом случае разговора избежать не удастся. Дорога повернула, впереди замаячили знакомые огни. Вот и дом, ехать от Дворца Роз до Зеленой долины всего ничего, Вероника с Афелисой иногда друг другу в гости пешком бегали.

«Вот и добегались», – мрачно подумала она, наблюдая, как кучер спрыгивает с козел и идет открывать ворота. Внезапно на фоне белой стены промелькнула чья-то тень.

– Барыня, родненькая, умоляю, помоги! – заверещал надрывный женский голос, и фигура в длинной темной юбке бросилась к коляске. – Мочи нет, пропадаем...

– Пошла прочь! Прочь, кому говорю!

Кучер развернулся, одним движением расправляя хлыст, но женщина на него и не взглянула. Подбежала, вцепилась в лакированную дверцу, глаза из-под низко надвинутого платка уставились принижено и одновременно требовательно.

– Лукас! Убери кнут, – осадила Вероника. – Ничего она мне не сделает. Кто вы и что от меня хотите? – спросила она незнакомку, на всякий случай отодвинувшись подальше от дверцы.

– Ну так поле мы у вас, добрая госпожа, под зерно нанимаем. Жили не богато, да грех жаловаться, токмо нынешний урожай совсем плох, – она шмыгнула носом и утерла его рукавом грубой суконной поддергайки. – А с той поры, как ваша милость недоимку начали саморучно брать, и вовсе худо...

– Вы что же, хотите попросить денег? Или отсрочки долга? Приходите завтра прямо с утра, я вас приму и все обсудим. Такие вопросы ночью на дороге не решаются, – предложила Вероника, но женщина лишь крепче вцепилась в бортик коляски, будто боялась, что ее все-таки оттащат силой.

– Так ведь принимает господин управляющий, к вам нас и на порог не пустят, милостивая госпожа!

– Гнать вас в шею, а не на порог, – проворчал сердитый Лукас. – У, голытьба, дармоеды!

Велев ему замолчать, Вероника выслушала просительницу. Известие о том, что Ли Барри у нее за спиной решает, кого ей принимать, разозлила не на шутку. А когда она осознала суть дела, злость переросла в настоящую ярость.

Оказалось, что едва некоторые из бедных арендаторов услышали о выкупе долга, они подсчитали экономию на процентах и первое, что предприняли по этому поводу – пропили остатки сбережений. В деревне несколько дней не затихали скандалы и драки, начав гулять, мужики не остановились, пока не заложили в кабаке все, что смогли вынести из дома.

Ушлый Ли Барри догадывался, как все повернется. Едва пьянчуги вышли из загула, он прислал человека и нанял всех трудоспособных бедняков в работники. Но теперь пришло время жатвы, и оказалось, что собственное зерно они не успевают убрать, трудясь от зари до зари на господских полях, садах и виноградниках.

Пока Вероника отвлеклась на сердечные дела, управляющий все-таки обвел ее вокруг пальца. В результате вместо того, чтобы помочь людям выкарабкаться из нищеты, она приговорила их к рабству.

«И ведь все это делается от моего имени, – с ужасом осознала она. – Как, должно быть, они теперь меня ненавидят!»

Впервые за много дней что-то вызвало в душе Вероники такие сильные эмоции, и тело отреагировало нервной дрожью и учащенным сердцебиением. Стало тяжело дышать, к горлу подступила паника. Она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Я попробую во всем разобраться, немедленно поговорю с управляющим, – пообещала Вероника, когда женщина закончила. Порылась в карманах – конечно, никаких денег у нее не было. – Лукас, сколько у тебя при себе денег? Дай-ка мне, дома верну.

Тот бросил злобный взгляд исподлобья и буркнул, что для «этого отребья» гроша не даст, но хозяйка пообещала возместить вдвое. Поколебавшись пару мгновений, кучер вынул из кармана потрёпанный кошель, хотел отложить часть купюр, передумал, протянул все.

Не считая, Вероника сунула деньги крестьянке, которая машинально приняла их и держала в руке, с недоумением таращась на госпожу.

– Возьмите. Берите, не бойтесь. Только припрячьте как следует, чтобы и их не пропил, пусть будет детям запас на голодные дни. – Женщина прижала деньги к впалой груди и принялась было причитать. Вероника едва сдержалась, чтобы не поморщиться: после панической атаки наступал откат, навалилась вялость, апатия и полный упадок сил. – Да идите уже. Поздно, слуги увидят возле усадьбы и прогонят. Я разберусь.

Лукас воспользовался ситуацией и от души рявкнул на селянку, тряся кнутом для острастки, но ударить не решился. Та отшатнулась, и коляска тут же тронулась с места. Вероника откинулась на подголовник, пытаясь унять головокружение.

– Леди, вам дурно? – захлопотал кучер, помогая ей сойти с порожка и передавая в руки подоспевшего Альберта. – Напугали нашу молодую леди, шляется вокруг всякая голытьба...

Осторожно поддерживая под локоть, Альберт помог Веронике подняться на крыльцо, усадил в кресло-качалку и послал служанку за пледом. Заботливо укрыл супругу и встал на колено возле подлокотника, глядя снизу вверх обеспокоенно и виновато.

– Что с тобой, дорогая? Ты так бледна... Не послать ли за доктором?

– Нет, всего лишь переутомление. Нервы. И... мне нужно срочно с тобой поговорить, – сказала она, нащупав в кармане письмо Афелисы. Альберт опустил ресницы, такие длинные, что тень упала на гладко выбритую щеку. Вероника вспомнила глаза крестьянки с воспаленными веками, обветренные губы и грубую, в оспинах, кожу. – Хотя, пожалуй, отложим до завтра. Будь добр, позови Ли Барри, прямо сюда. Мне не помешает подышать свежим воздухом и успокоиться.

Альберт взял ее ладонь и тыльной стороной прижал к губам. Вероника не отняла руки, но и не ответила на ласку. Он вновь посмотрел на нее, во взгляде читалось раскаяние.

– Милая, но ведь нам действительно совершенно необходимо поговорить. Все эти подозрения, грязные намеки, сплетни... Я не желаю, чтобы они разрушили то немногое, что есть между нами. Пожалуйста, если у тебя осталась хоть капля сострадания, выслушай меня.

«Это еще что за номер? – с раздражением подумала Вероника – Неужели правда стыдно стало? Или боится, что я подам на развод, и он потеряет положение в обществе?»

– Не волнуйся, я не собираюсь скандалить и уж тем более не хочу, чтобы это стало всеобщим достоянием, – произнесла она вслух и протянула ему письмо. – Вот, возьми. Прочитаешь, и я непременно тебя выслушаю, но завтра. А прямо сейчас мне нужно кое-что обсудить с Ли Барри. У нас дела.

С кривой усмешкой Альберт поднялся, изящным жестом одернул брюки и с холодной вежливостью заявил, что управляющего нет, он еще утром уехал в город и вернется самое раннее завтра к обеду.

– Я пришлю Алису и велю подать вина, – сказал он, прежде чем оставить ее. – Отдыхай, дорогая.

Глядя ему вслед, Вероника чувствовала, как все рушится, утекает, будто песок сквозь пальцы. За что бы она ни бралась, все шло крахом: дружба с Афелисой, брак, пусть навязанный, но ведь поначалу они с Альбертом худо-бедно поладили, теперь еще поместье... И ангел, единственное по-настоящему близкое существо, исчез, а может и вовсе развоплотился по ее вине.

Те немногие решения, которые она принимала сама, приводили исключительно к неприятным последствиям и заставляли кого-то страдать. Быть может, действительно не стоило ни во что вмешиваться, а жить так, как должна была Доминика: ездить по гостям, носить нарядные платья и радоваться, что получила красавца в мужья, закрывая глаза на измены.

– Лучше бы я вообще не соглашалась на все это, – с горечью сказала она. – Лучше бы умерла тогда насовсем – я все равно никому не нужна, ни здесь, ни там. Только все порчу.

Вино незаметно закончилось. Пришла горничная и увела безвольную, как сомнамбула, госпожу в спальню. Помогла раздеться, погасила свет и вышла, не перемолвившись с ней ни словом. Вероника сидела в темноте, откинувшись на подушки, и думала, что горничная наверняка знает о похождениях Альберта. Должно быть, втайне посмеивается над недотепой-хозяйкой. Да что там, весь дом давно уже знает...

С легким скрипом дверь распахнулась, бросая на пол у кровати желтоватый прямоугольник. Искаженная длинная тень протянулась по нему, заставив Веронику испуганно поджать колени.

– Ты правда любишь меня? – спросил возникший в дверном проеме силуэт.

– Если я скажу, снова исчезнешь? – спросила Вероника, не двигаясь.

Боясь, что стоит приблизиться – и он растает без следа, растворится во мраке и на этот раз точно не вернется. Но вместо этого он шагнул в комнату, щелкнул пальцами – и зажегся свет. Закрыл за собой дверь, подошел к кровати и сел в ногах.

– Да, наверное, – ответил ангел, выжидающе на нее глядя.

Она посмотрела на него в ответ, будто стараясь запомнить хорошенько. Взлохмаченные рыжие волосы, коротко стриженные на висках. Острые плечи под рубашкой поло в бледно-серую клетку. Эти руки, от воспоминания о прикосновениях которых под кожей разлилось тепло. Взгляд с прищуром из-под золотистых ресниц...

Именно этого ей так сильно не хватало: видеть его, знать, что он где-то рядом, что придет, если позовешь. Достаточно было просто знать. Вероника мотнула головой.

– Тогда не спрашивай. Я не отвечу.

– Опять сбегаешь? – улыбнулся он. У Вероники словно что-то оборвалось внутри.

– Ты... все вспомнил?

– Не все. Только тебя. Я даже не уверен, моя ли это внешность. Помнишь, ты говорила, будто погибла из-за моей вины? – Она хотела возразить, но ангел перебил и продолжил. – Может быть, я виноват, что бросил тебя тогда. Поэтому в конце концов все так получилось.

– Ты меня не бросал, я сама ушла, когда ты не видел! – воскликнула Вероника.

– А я не стал искать. Только теперь понял – ты ведь ждала, что я тебя найду.

Она и в самом деле ждала. Но это казалось так глупо, что сама себе не верила. Ну зачем кому-то разыскивать незнакомую девицу, которую случайно встретил на вечеринке? Даже если она хорошо танцует. Даже если согласилась поехать к нему в первый же вечер, не спросив, как его зовут. Особенно если согласилась.

«Ха! Согласилась! Сама же и предложила, после того как...» – воспоминания вернулись, такие яркие, как если бы все случилось вчера. От нахлынувших эмоций Вероника прикусила губу и опустила ресницы, не в силах выдержать взгляда того, кто называл себя ангелом. Она ведь ни разу не взглянула ему в глаза после той ночи – трусливо сбежала, пока он спал.

– Там, на вечеринке, мне показалось, что все осветилось, когда ты вошла. Ты улыбалась каждому так, будто ждала именно его и рада встрече, даже если видела этого человека в первый раз. Ты сразу оказывалась в центре всего, как солнце, притягивала к себе. Но я никогда еще не встречал девушку с таким одиночеством в глазах.

В тот вечер она впервые за долгие месяцы позволила уговорить себя выбраться куда-то, где будет много незнакомых людей. Год назад она пережила тяжелое расставание со своей первой любовью и с трудом собирала себя по кусочкам.

С тем парнем они были вместе с щенячьего возраста, познакомились, когда мать Вероники отбыла в свою Америку, и девочка переехала к отцу. Ей только исполнилось четырнадцать.

Она и не заметила, как за пять лет трогательные нежные отношения переросли в кошмар, из которого еле удалось вырваться. Почти год после этого она и не смотрела на мужчин.

– Я бы вряд ли решился подойти, если бы ты на меня не посмотрела. Этот взгляд... ты и сейчас иногда так смотришь, я просто с ума схожу. Как будто спрашиваешь: «ты будешь меня любить?»

– Ясно, с первого взгляда принял меня за шлюху, – пробормотала Вероника, так и не решаясь поднять ресницы.

– Нет! Я никогда так о тебе не думал, – он немного замялся. – Мне только показалось, что ты немного перебрала, когда мы уезжали. Хотя у них была только сангрия. Никогда раньше не видел человека, умудрившегося накидаться сангрией.

– Эмм... я кое-что приняла перед выходом. Вот и получился такой эффект. Но я поехала с тобой вовсе не потому, что пьяная была. Я правда хотела с тобой поехать.

Лучшая на тот момент подруга, мать-одиночка старше Вероники на несколько лет, умудренная опытом раннего брака и развода, поддерживала ее не только советом. Через какого-то знакомого она доставала целый арсенал таблеток, «мамкиных помощников», как она их называла.

У Вероники были пилюльки на все случаи жизни: и чтобы успокоиться, и чтобы взбодриться, и для хорошего сна. Нервничая, она приняла парочку дома и еще по пути. После танца с незнакомцем, вывернувшим душу наизнанку, незаметно для себя выпила пару-тройку бокалов той сангрии. Этого хватило, чтобы отказали тормоза и сам черт стал ей не брат.

А потом незнакомец подошел и заговорил с ней. А потом они вдруг оказались в каком-то полутемном закутке за шторами, где целовались, как ненормальные. И Вероника попросила увезти  ее оттуда, и он увез.

– У меня всего один парень до тебя был, – тихо сказала она. – Не думай, что я всегда... Я не такая, просто...

– Я тоже как-то не планировал на танцевальном вечере девочек снимать, – отозвался ангел. – Но ты свалилась, откуда не возьмись, как стихийное бедствие. А в здании, возле которого мы припарковались, был офис, где я работал. Я потом весь день протупил, глядя в окно на ту стоянку.

Они не успели далеко отъехать: его близость сводила с ума, и Вероника едва сдерживала желание его коснуться. И попросила остановиться где-нибудь. Наверное, он подумал, что ей стало нехорошо, но она просто забралась к нему на колени, ни слова не говоря.

Незнакомец предупредил, что их может застать патруль. Вероника ответила, что в такие моменты даже змея не кусает.

До его дома они все-таки добрались, и она осталась до утра. Проснувшись, едва рассвело, не сразу решилась открыть глаза – запоздало накатил жгучий стыд. Рассматривая его лицо, такое умиротворенное во сне, она почувствовала, что сейчас, когда он в забытьи, притягивающие ее невидимые нити ослабли. Но стоит ему проснуться – и она вновь почувствует это безумное влечение, которому не сможет сопротивляться.

И Вероника тихонько встала, быстро оделась, на цыпочках выскользнула из комнаты и сбежала, не запомнив адреса. Чтобы больше никогда не увидеть этого человека и за долгие годы заставить себя все забыть.

– Ты выглядел по-другому, – только и сказала она.

Тот, из прошлого, был выше и массивнее, темноволосый, серьезный, с хмурой складкой между бровями и едва заметными лучиками морщинок в уголках глаз. Наверное, у него был противоречивый характер, но Вероника так и не успела этого узнать.

– Я не могу вспомнить. Все как будто в тумане. Наверное, так специально было задумано, чтобы ты не догадалась, кто я. Один я бы справился с тем, что меня к тебе так тянет. – Он улыбнулся невесело. – А ты все равно догадалась.

– Это мог быть только ты и никто другой, – уверенно заявила Вероника. – Ни с кем больше я такого не чувствовала, ни до тебя, ни после. Потому и сбежала.

– Знаешь, я тогда был готов для тебя на все что угодно. Если бы в тот вечер ты захотела, чтобы я отрезал себе голову и принес тебе на тарелке, сделал бы и это. На собственной шкуре прочувствовал – есть такие женщины, ради которых завоевывают города. Быть рядом с тобой – добровольно сойти с ума, и я испугался...

– Не надо оправдываться, я же ни в чем тебя не виню. Просто очень жаль, что так вышло. – Она немного помолчала и взглянула на него исподлобья. – А потом ты умер. Давно?

– Не знаю. Не хочу вспоминать.

– Но ведь и сейчас ты... снова...

Вместо ответа ангел вскочил с места, одним движением оказался совсем близко и, не дав Веронике опомниться, поцеловал ее. Не растерянно и несмело, а жадно, настойчиво, заставляя отбросить все сомнения и ответить. Она обняла его, и в этот раз он не оттолкнул, лишь прижал к себе крепче, сминая тонкую ткань сорочки.

– Прости, что опять тебя бросаю, – с трудом оторвавшись от ее губ, проговорил он. – Прости, что не могу сделать все наоборот: чтобы я помнил тебя всю вечность, а ты забыла и спокойно жила дальше. И все, что у меня есть – одна ночь. Но, согласись, это лучше, чем ничего.

– Ты ненормальный, – простонала Вероника. – Хочешь умереть ради этого? Неужели оно того стоит? Я ведь даже не та красавица, от которой ты в прошлой жизни голову потерял.

Он скользнул взглядом по ее скуле, вниз по шее, к ключице, выглянувшей из расстегнутого ворота. Кончиками пальцев повторил этот путь, нежно, почти невесомо, а потом обратно, к чувствительной коже возле уха.

– Ты – это ты, – выдохнул он, слегка сжимая ее мочку. – Я ведь тоже другой. Просто нам было чутка труднее узнать друг друга.

Вероника совершенно ясно поняла – когда он исчезнет, ее сердце умрет вместе с ним. Но снова отказаться от него не могла. Не в этот раз. Как бы ни было больно, они проживут эту историю до конца.

Вздохнув, она нырнула ладонями под его рубашку и скользнула вверх по гладкой коже, твердому и плоскому животу, чуть напрягшемуся под ее касаниями. Изучила линию нижних ребер, мышцы спины, сужающиеся к талии. Пробежала пальцами вниз, вдоль выступающих позвонков. Ухватилась за прохладную металлическую пряжку, но широкий ремень застрял и не поддавался.

Ангел усмехнулся, щекоча губы дыханием, отвел ее руки, расстегнул ремень, тихонько звякнувший металлом, и снова поцеловал Веронику, медленно, долго, заставляя таять в его объятьях и забыть о времени, неумолимо начавшем обратный отсчет.

Он больше не был потусторонним и призрачным – скорее, все вокруг перестало существовать. Осталось только его тело, восхитительно живое, и стук сердца под ладонью, и пульсирующая жилка на шее, и горячее частое дыхание.

Он не исчез, не растворился в руках: Вероника вновь и вновь касалась его кожи, чуть влажной от пота, ловила губами его губы, вдыхала запах его тела и запускала пальцы в растрепанные волосы – внешний вид обманул, они оказались шелковистыми и мягкими.

Когда за окном чернота сменилась предрассветными сумерками, она устроилась у него на груди, слушая дыхание, и подумала, что если не разомкнет объятий, то никуда его не отпустит. Обессилев, она невольно задремала, всего на миг – казалось, на секунду прикрыла веки.

Но когда очнулась, ангела уже не было. Лишь смятая простыня все еще хранила тепло. Вероника подвинулась на это место, словно пытаясь удержать мимолетный след. В душе всколыхнулась робкая надежда: быть может, он еще здесь? Просто, как всегда, ушел из комнаты и не попрощался?

Она привычно потянулась к груди, пытаясь нащупать медальон, но его не было. Вероника вскочила, швырнула на пол тонкое шелковое одеяло, и что-то со звоном упало вместе с ним. Цепочка разорвалась, а сам медальон потемнел, позолота потрескалась, будто вещица долгое время валялась где-то, ржавея под дождем.