Глава 19. Вандал

На мгновение я застыла на одном месте ‒ мое тело словно парализовало. Но затем, наконец, заставила себя продолжить свой путь. Подошла к компании парней, среди которых видела Давида.

― Ну, что, идем в класс? ― парень сразу обнял меня за талию, в своей извечной нахальной манере.

Как правило, я старалась не афишировать то, что между нами вообще что-то происходило, и на людях по-прежнему не давала обнимать и целовать себя, постоянно напоминая мажору, что я не его девушка. Но сегодня мне было, мягко говоря, не до того.

― Кажется, я знаю… кто такой Вандал, ― произнесла непослушными губами.

― Кто? ― переспросил Артур, удивленно приподняв брови.

Давид нахмурился.

― И как ты узнала? Как ты вообще могла об этом узнать?

― Во время твоей вечеринки он пытался меня изнасиловать ‒ Саша тогда не позволил ему это сделать. В комнате было темно, ни один из нас так и не понял, кто это был. Но я успела укусить его за ладонь… и сейчас я увидела шрам. Значит, все это время… это был он!

― Пытался изнасиловать?.. ― на лице Третьякова отразилась смесь потрясения с отвращением.

― Так кто это был?

Несколько секунд я не могла произнести это имя.

― Это был Коля Рахметов, мой сводный брат.

Все это время я была права насчет него. Говорила самой себе, что это неправда, пыталась убедить себя в том, что все в порядке… и продолжала жить с этим социопатом, с этой мразью одной квартире!

Парни переглянулись с шокированными и гадливыми выражениями на лицах.

― Чего и стоило ожидать! Дохлый всегда был немного того. Его давно нужно было изолировать от нормальных людей, ― сказал Давид.

― Но… что мне теперь делать?..

― Тебе точно ничего делать не нужно. Не привлекай к себе его внимание, живи так, как и до этого. Мы с парнями сами с ним разберемся. Раз уж теперь мы точно знаем, кто это, сможем его прижать.

― В смысле, разберетесь? Побьете, что ли? ― недоверчиво переспросила я.

― Нет. Придумаем, как вывести его на чистую воду.

Что конкретно собирался сделать мажор, чтобы вывести его на чистую воду я даже предположить не могла. Но раз уж ему удалось легко и просто справиться с Румянцевой, обратить ее козни против нее самой, то возможно… не знаю, ему удастся устроить Вандалу какую-нибудь ловушку?

Мы пошли обратно в класс, и так до самого звонка продолжили обсуждать моего сводного и всю эту ситуацию.

Давид сказал мне ничего не делать, не привлекать его внимание… Я не знала, как это вообще возможно. Мне хотелось немедленно что-то предпринять, сделать хоть что-то, чтобы не дать Коляну уйти от наказания, не дать ему причинить вред еще кому-нибудь: обратиться к директору, позвонить в полицию, подойти к нему и прямо в глаза назвать социопатом.

Но… ладно. Я сделала глубокий успокаивающий вдох. Ладно. Пусть они с парнями сами разбираются с этим ненормальным. В конце концов, со времен той дурацкой вечеринки прошло уже больше трех недель, и за это время Рахметов вообще ничего мне не сделал, хоть мы с ним и жили в одном доме. Пара дней ничего не изменят. Наверное, не в такой я была опасности, как сама думала.

После школы я отправилась вместе с Давидом в его пентхаус, просто, чтобы не возвращаться к себе. И хоть на ночь я у него остаться не могла, большую часть времени все равно хотела провести вдали от этой злополучной квартиры и ее обитателей.

И вроде бы я довольно быстро свыклась с мыслью о том, что тот самый насильник и мой сводный ‒ одно и то же лицо, в конце концов, именно так я и думала все это время. Да только дальнейшие события… можно сказать, привели меня в замешательство.

На следующий день на уроке геометрии я сидела за первой партой, как обычно, и мысли мои были заняты чем угодно, но только не учебой. Но тут внезапно по громкоговорителям была объявлена тревога, всех учеников попросили оставить свои личные вещи на местах и немедленно покинуть здание школы. В мою душу вошло нехорошее предчувствие.

Обернувшись, я встретилась взглядом с Давидом, сидевшим за третьей партой через ряд от меня. Его лицо было напряжено ‒ такое же точно выражение появилось на лицах большинства из нас. Все мы помнили взрыв, произошедший месяц назад. Никто не думал, что сигнал тревоги мог оказаться простым учением.

Построившись в ряд, вместе с другими учениками друг за другом мы покинули помещение и, пройдя по коридору, через главный холл, вышли из здания, присоединившись к толпе остальных ребят из нашей школы.

― Как думаете, что происходит? ― спросила Света, ни к кому конкретно не обращаясь.

― Трудно сказать… ―пробормотала я.

Отойдя от девчонок, я подошла к группе парней-баскетболистов, а точнее, к Третьякову и его друзьям.

В школьное здание тем временем прошла группа полицейских с собаками-овчарками на поводках, и еще пара начала обходить ребят, столпившихся перед школой.

― Что же все-таки происходит? ― повторила я вопрос подруги.

Никто из парней не смог сказать ничего конкретного ‒ все были так же сбиты с толку, как и я, но через некоторое время ответ на него нашелся сам собой. К группе школьников подошли трое полицейских, а точнее, подошли конкретно к нашему классу, к 11«Б»…

― Николай Константинович Рахметов?

Оглянувшись, мы увидели Дохлого, стоявшего в толпе вместе со всеми остальными ‒ на его обычно мрачном нахмуренном лице было написано недоумение.

― Это я. А почему вы спрашиваете?

― Пройдемте с нами.

Проводив до служебного автомобиля, они увезли его в неизвестном направлении. Но как-то сразу после этого по толпе прошел слух, что в вещах нашего одноклассника обнаружили еще одну самодельную бомбу ‒ именно ее и искали те полицейские с собаками.

Ученики наперебой заговорили, обсуждая произошедшее между собой.

― Говорят, кто-то сделал анонимный звонок и сообщил об очередном готовящемся теракте.

― Значит, все это время это был Коля Рахметов?

― Я так и знала! Он всегда был такой странный!

Саму меня не переставало преследовать ощущение, что все эти события были как-то связаны между собой. Вандал, мое вчерашнее открытие, обещание Третьякова разобраться с ним, и вот теперь этот арест.

― Это ты обратился в полицию? ― спросила я мажора.

― Нет, не я, ― его брови были чуть нахмурены.

Школьный день был объявлен законченным раньше времени, и, забрав свои вещи за того класса, мы с Давидом пошли обратно к нашей элитной высотке.

― Ты точно не звонил в полицию? ― задумчиво переспросила я.

― Нет, не звонил, Ника.

― Не знаю… так необычно все это. Еще вчера ты обещал разобраться с Рахметовым, а сегодня его арестовывают. Простое совпадение?

― Видимо так.

Должно быть, кто-то увидел у него эту самодельную бомбу, и в отличие от нас с Давидом не стал молчать и решил что-то предпринять на этот счет. Или же полицейские сами решили провести внезапный обыск (я помню, моя мачеха говорила о чем-то таком), а слухи об анонимном звонке ‒ это просто слухи.

Впрочем, в моей предыдущей школе какие-то хулиганы-адреналинщики то и дело звонили в полицию и предупреждали о бомбе, просто ради внепланового выходного дня. Возможно, что-то такое произошло и здесь, а Дохлый просто случайно попался со своей взрывчаткой? Может быть, и так…

Но в любом случае я была очень рада, что все закончилось, и больше не будет ни взрывов, ни угрожающих надписей, ни попыток изнасилования. Я вздохнула с облегчением и, наконец, окончательно успокоилась.

Мы с Давидом подошли к нашему общему подъезду, но тут парень задержал меня, обняв за талию.

― Ну, что, Ника, сегодня снова пойдем ко мне? ― нежным движением он убрал прядь волос с моего лица.

Я подавила вздох.

― Не знаю, Давид… По-моему сейчас мне лучше пойти домой и выяснить, что слышно о Коле ‒ наверняка его отца вызовут в участок. Может, наконец, нам удастся узнать, что к чему.

― А ты не передумаешь? ― спросил, наклонившись еще ниже ко мне.

Давид прижался губами к моим губам, поцеловал меня, тепло и сладко, отчего по моей коже пошли волнующие огненные мурашки, а в животе словно заплескались искрящиеся рыбки.

Конечно, я была бы не прочь провести еще один день в его доме. Мне не хотелось признаваться в этом даже самой себе… но правда была в том, что с каждым проведенным рядом с ним часом, я все сильнее и сильнее нуждалась в нем. Нуждалась в его объятиях, в поцелуях, в разговорах, да просто в нем, в парне, которого я любила.

Но наверное, именно поэтому мне и не стоило идти на поводу у своих чувств.

С каждым днем эти наши якобы отношения становились для меня все мучительнее, мне все больше и больше хотелось, чтобы он стал по-настоящему моим… и все равно я продолжала прятаться за свою гордость, как за броню. Продолжала, как бы холодно и одиноко в ней не было мне самой.

Привычно скрыв свои истинные эмоции, я снова стала той же девушкой, которой привыкла быть. Еще раз легко поцеловав Давида, обняла его за шею и насмешливо спросила:

― Значит, очень хочешь, чтобы сегодня я осталась у тебя?

― Как будто ты сама этого не хочешь, ― усмехнулся, прижав меня к себе еще крепче. ― Тебе самой-то не надоело изображать безразличие? Это нелепо, и каждым днем становится все нелепее.

Увы, в этом он был абсолютно прав. Вчера, например, мы с ним просто ели индийскую еду и смотрели сериал, уютно устроившись на диване, как какая-то скучная парочка, прожившая вместе не один десяток лет. Мы гуляли вместе, ходили в кино и рестораны, целовались на прощание, и все под эгидой того, что по-настоящему мы не встречаемся. Нелепо, не то слово.

― А может, это тебе пора перестать изображать безразличие? Это ведь ты хочешь, чтобы между нами было что-то большее, чем то, что уже есть. Интересно, с чего бы это?

― Просто меня раздражает твое упрямство.

― Ты знаешь, как с этим покончить, Давид. Если ты, и правда, хочешь меня всю, как ты тогда выразился, сначала предложи взамен что-то равноценное. Кто знает, может, тогда и получишь то, что хочешь!

В этой войне каждый из нас без лишних вопросов понимал, что нужно другому ‒ признание в любви, словестное подтверждение чувств. И если мое нежелание говорить слова любви было вполне объяснимо, ведь он поспорил на то, что я влюблюсь в него, то почему сам Давид все еще молчит, я могла только догадываться.

И раз уж Давид так и не сказал мне, что любит (по крайней мере, трезвым), то с какой стати мне самой хоть в чем-то ему признаваться? С какой стати мне объявлять капитуляцию и первой прекращать эту бесконечную войну?

Да вообще ни с какой!

Вот и сегодня мы просто поцеловались на прощание, так и не сказав друг другу того, что мы хотели услышать.

Дома меня встретила мама. Она еще не слышала о том, что произошло, и мне пришлось самой все ей рассказать ‒ для нее эти новости стали громом посреди ясного неба.

― Неужели Коля мог взорвать машину вашего директора? Просто черт знает что! Я должна позвонить Косте, узнать, что там происходит вообще.

Меня так и подмывало сказать ей, мол, вот частью какой семьи она стала и все пыталась сделать меня. Но все же с трудом я удержалась от этих обвинений.

На звонок мой отчим так и не ответил, и о том, как именно обстояли дела у моего сводного брата, мы обе узнали только вечером, после того, как Рахметов-старший вернулся домой. Оказалось, что его посадили в изолятор временного содержания, но скоро должны были перевести в СИЗО. Обвинения против него уже были серьезными (хранение взрывчатых веществ ‒ от шести до восьми лет лишения свободы), но в ближайшее время могли стать еще серьезнее (изготовление взрывчатки, убийство, нанесение тяжких телесных повреждений и т. д.).

И все же мой отчим не терял надежды спасти своего сына от тюрьмы.

― Улики косвенные, да и вообще никакие не улики, ― Рахметов сел за стол, но так и не притронулся к еде, которую перед ним поставила моя мама. ― Нашли какую-то бутылку со взрывчатой смесью в его сумке (даже не при нем, а всего лишь в сумке!), и сразу заклеймили его этим Вандалом, и тут же… тут же повесили на него убийство директора! Я знаю своего сына. Он никому и никогда не причинил бы вреда. Мы наймем лучшего адвоката, и все сразу встанет на свои места!

Могла бы я рассказать ему, что чуть было не сделал его сын во время той вечеринки… но все-таки не сделала этого, отчасти потому, что не хотела шокировать маму, отчасти потому что пожалела своего отчима ‒ наверное, лучше ему было не знать, на что действительно был способен его дорогой Коля.

― Ника, так все это произошло при тебе? Что говорят у вас в школе? ― спросила мама.

Я выложила им все, что знала, все слухи, которые бродили среди других учеников, в том числе самые дикие.

Вернувшись в свою комнату, я хотела, было, позвонить подруге, рассказать ей обо всем, что происходило в последнее время в моей жизни, но тут снова увидела несколько сообщений от Артура. Парень напоминал мне о том моем обещании ‒ еще совсем недавно я говорила ему, что как только поймают Вандала, он будет первым, с кем я пойду на свидание.

Неудобненько вышло! Я рассмеялась про себя. Кто же знал, что этого маньяка действительно когда-нибудь поймают?

Пришлось мне перезвонить одному из самых настойчивых моих поклонников:

― Понимаешь, тут такое дело… Я бы сходила куда-нибудь с тобой, правда, но сейчас я вроде как… с Третьяковым! ― я закусила губу, с трудом сдерживая смех.

Конечно, я еще никому из одноклассников не говорила про Давида, старалась не целоваться с ним на людях, но ведь Артур и сам мог понять, что между нами что-то происходит.

После моего признания в трубке на несколько мгновений повисла тишина.

― То есть вы с Третьяковым начали встречаться? ― переспросил парень, и в его голосе мне почудилась напряженная нотка.

― Не совсем, но… да, что-то вроде того.

Мажор молчал еще какое-то время.

― Ника, ― наконец, заговорил он, ― не хотел тебе говорить, но Давид и Санек заключили пари. Поспорили на мяч с подписью знаменитого баскетболиста, в кого из них ты влюбишься.

Выходит, в дело пошла тяжелая артиллерия? Интересно… Но еще интереснее то, что он раньше не рассказал мне об этом споре. Столько времени наблюдал, как Третьяков коршуном кружит вокруг меня, но так ни слова и не произнес о том пари.

― Давид поставил на кон приставку, ― усмехнулась я.

― Так ты в курсе?

― Ага. В курсе.

― И ты не против? Во, блин… Так значит, Третьяков выиграл?

― Нет, не выиграл. Да и не выиграет.

Я хотела, было, сказать ему, что между нами ничего серьезного и мы просто развлекаемся… но что-то не позволило мне этого сделать ‒ наверное, надежда на то, что это неправда.

― То есть, он не выиграл, но вы «что-то вроде встречаетесь», и со мной ты никуда не пойдешь? ― подытожил Воронцов.

― Точно. Именно так, ― я снова с трудом сдержала смех. ― Прости, Артур, может, как-нибудь в другой раз!

На этом наш разговор завершился, хоть обычно мы с ним подолгу болтали ‒ у меня возникло смутное ощущение, что как только мажор понял, что ему ничего со мной не светит, тут же потерял всякое желание поддерживать эту дружбу. А может, мой отказ ранил его сильнее, чем могло показаться, и он поспешил повесить трубку, пока не выдал своих истинных эмоций? Трудно было судить.

Но в любом случае, я не жалела, что, наконец, сняла этого парня с крючка. Наверное, мне нужно было сделать это давным-давно, нужно было сказать ему, чтобы он не тратил на меня свое время.

Но наверное, в глубине души мне, и правда, всегда хотелось, чтобы все вокруг были влюблены в меня и только в меня.

* * *

Увы, на следующий день мне пришлось выдержать еще один похожий разговор, и он дался мне намного, намного тяжелее, чем предыдущий.

Перед уроками, прежде чем мы вошли в класс английского языка, ко мне подошел Сашка и попросил меня на пару слов. Друг чуть хмурился; в его глазах что-то отражалось ‒ возможно, решимость или беспокойство… или боль.

Как-то сразу я поняла, что нам предстоит серьезный разговор, тот самый разговор, который я откладывала с того момента, как наши с Давидом отношения сдвинулись с мертвой точки.

― Ника… ―несколько мгновений Сашка молчал. ― Не буду ходить вокруг да около… Вчера после школы я видел, как вы с Третьяковым целуетесь. Хотел проводить тебя до дома после того, как нас всех отпустили… и увидел.

Чувство вины кольнуло мое сердце тонкой острой болью. Ведь я, и правда, была по-настоящему виновата перед ним. Я вселила в него ложную надежду и поддерживала ее на протяжении всего этого месяца.

Я не должна была играть с чувствами парня, который всегда был моим настоящим другом. Который помогал мне даже тогда, когда вся школа была настроена простив меня. И теперь, наконец, я должна была сказать ему правду.

― Прости, Саша. Наверное, ты должен был узнать об этом от меня… но, да, я теперь с Давидом.

Проведя ладонью по лбу и шее, друг прикрыл глаза на секунду. Потом снова посмотрел на меня.

― Значит, ты выбрала его, ― он замолчал еще на какое-то время. ― Выходит, он выиграл тот спор?

― Саша… он никогда не выиграет этот спор. Никогда не выиграет, ― повторила еще раз. ― Потому что я никогда не признаю… что люблю его.

Я смотрела ему в глаза, пытаясь рассказать ему о том, что чувствую. Не говоря прямо, с помощью одних намеков и взглядов, но рассказать так, чтобы он все понял ясно, отчетливо, словно я прокричала ему о своей любви.

И кажется, он действительно понял меня ‒ в глубине его глаз промелькнуло осознание.

― Понимаю, ― наконец, сказал парень. ― Понимаю, Ника. И все-таки… скажу, как на духу. Мне кажется (я уверен), что Давид тоже что-то испытывает к тебе. Что-то такое, чего еще ни к одной девушке не испытывал. Да только это неважно, потому что с таким как он ты все время будешь как на лезвии ножа. Тебя будет резать этим ножом, пока ты не скажешь самой себе «с меня хватит».

Наверное, эти слова прозвучали так ужасно, потому что ему самому было больно их произносить.

― У него много проблем, о которых ты не знаешь, которыми он не делился с тобой, потому что притворялся таким, каким ты хотела его видеть. Он не знает, как любить, не причиняя боли, потому что никто не учил его этому, ― слова друга вторили моим мыслям, моим потаенным страхам. ― И поэтому Ника… я попробую спросить тебя еще раз. Есть ли хоть один реальный шанс, что ты предпочтешь ему меня?

Саша говорит мне эти горькие правдивые слова, потому что знает ‒ так будет лучше для меня самой. И я должна последовать его примеру. Должна предпочесть горькую правду сладкой лжи.

― Нет. Прости, но на это нет ни единого шанса, ― покачала я головой.

Кивнув, он сделал глубокий вдох и медленный выдох. И словно успокоился в этот момент. Даже улыбнулся мне.

― Ничего страшного, я смогу это пережить. Мы ведь с тобой по-прежнему останемся друзьями?

― Конечно, ― я улыбнулась ему в ответ.

Вместе мы вернулись в наш класс и разошлись в разные стороны, каждый к своей парте.

Тяжелый получился разговор… но все равно необходимый. Наверное, честность, и правда, лучшая политика ‒ в глубине души я понимала, что это действительно так.

Даже несмотря на то, что я редко давала себе труд быть с кем-то по-настоящему честной.

* * *

После уроков мы с Третьяковым отправились гулять по Москве, и начали прогулку с парка Победы, находившегося в десяти минутах ходьбы от нашего элитного комплекса.

Пройдясь вдоль высаженных тюльпанами клумб, свежих, ярких, по-праздничному задорных, мы приблизились к стеле со статуей в виде богини Ники на ее вершине и двинулись дальше по аллеям и дорожкам, сетью раскинувшимся за музеем на Поклонной горе. Потом повернули в сторону триумфальной арки, и вернувшись обратно, взяли себе по большому стакану миндального капучино в одной из местных кофеен.

Казалось бы, такая милая прогулка ‒ ясное почти безоблачное небо, симпатичные сталинские дома кремового цвета, обрамляющие шумный Кутузовский проспект, веселые прохожие, в основном, туристы. Горячий напиток с нежным ореховым вкусом в моих руках. Ну, и конечно, парень, при одном взгляде на которого мое сердце начинало биться в миллион раз чаще.

И все равно я не могла сполна насладиться этим прекрасным солнечным весенним днем ‒ если честно, сегодня мне было совсем не до веселья.

В моих ушах все еще звучали слова моего друга. Они были как мои собственные кошмары, обретшие словесную форму, но еще более пугающие ‒ ведь их произнесла не я. Не я сказала себе эти слова, и потому они имели куда больший вес… и казались в тысячу раз правдивее.

«…с таким как он ты все время будешь как на лезвии ножа. Тебя будет резать этим ножом, пока ты не скажешь самой себе «с меня хватит»»

«У него много проблем, о которых ты не знаешь, которыми он не делился с тобой, потому что притворялся таким, каким ты хотела его видеть.»

«Он не знает, как любить, не причиняя боли…»

И я хотела бы сказать самой себе, что в Сашке говорила ревность, да только что-то мне подсказывало, что именно так он и думал на самом деле.

Я старалась казаться веселой, старалась держаться как можно дальше от опасных личных тем, несмотря на то, что меня так и подмывало, наконец, поговорить с Давидом начистоту. Парень завел разговор о Коляне и о его альтер эго, о том, что он успел натворить за время учебы, и я поддержала его с готовностью и преувеличенной живостью.

― Я его даже видела как-то раз в образе Вандала. Он рисовал граффити в одном из коридоров на втором этаже. На нем было темное худи и черная маска с прорезями для глаз. Господи… не представляешь, как я тогда испугалась! Так испугалась, что попросила Сашу проводить меня до дома, ― рассмеялась я.

― Хм… постой-ка. Это было в тот день, когда мы с тобой поцеловались в лифте? ― задумчиво переспросил Давид.

― Да-да, точно!

Ничего удивительного, что Давид так хорошо запомнил этот день ‒ ведь он следил за нами двумя, как настоящий сталкер.

― Ника… ―внезапно парень обернулся ко мне, его глаза были пораженно расширены, ― так ведь в тот раз мы с Коляном вместе вышли курить на крыльцо. Пошли на улицу сразу после занятий. Стояли и курили, пока вы с Саньком не вышли из школы.

В этот момент мне показалось, что свалившись с облаков, я упала прямо на твердую ледяную землю. Я приложила пальцы к губам.

― Так это значит… ―не смогла заставить себя продолжить.

― Это значит, что Вандал все еще на свободе!

* * *

Вандал

Вернулся в благословенную тишину и пустоту своего дома. Так тихо… так спокойно после всех этих лет шума и грозных криков. Теперь дома я могу отдохнуть. По-настоящему отдохнуть. Могу на какое-то время стать самим собой ‒ а ведь большую часть моей жизни это было для меня непозволительной роскошью.

Столько лет я провел в мечтах. Представьте себе. У такого, как я, тоже могли быть мечты. Я мечтал, как покончу с этим жалким существованием. Освобожусь от всего, что лишало меня свободы.

Главной проблемой была моя семья. Идеальная семья, если смотреть со стороны. Все считали ее идеальной, и только я знал, что скрывалось за этим красивым фасадом.

Папаша-генерал, превративший наш дом в настоящую казарму, с жизнью по уставу, расписанной по часам и минутам. Папаша, лупивший меня почем зря ‒ щелчки его армейского ремня я помнил чуть ли не с младенчества. Домохозяйка-мать, бывшая учительница, мягкая, тупая и безответная. Женщина, которая даже не пыталась остановить жестокую отцовскую руку. И сын-отличник, который всегда и во всем слушался родителей… сын, потерявший душу, пока рос в этом аду.

И я мечтал… мечтал, как собственноручно покончу с этим адом. Но мысли мои дальше построений планов никогда не доходили.

Пока в один прекрасный день в нашу школу не пришла она. Девушка, лишившая меня терпения. Девушка, избавившая меня от сомнений.

Тогда-то я, наконец, и решился действовать согласно своим желаниям, нуждам, потребностям. Ведь до этого моей решимости хватало только на то, чтобы устраивать мелкие ловушки преподавателям, которые были для меня олицетворением обоих моих родителей. И жестокого отца, и бессловесной матери-учительницы. Но вот я вышел из своей скорлупы, словно заново рожденный… и сделал так, как хотел, без лишних и ненужных колебаний.

После стольких лет скрупулезного построения планов подстроить несчастный случай на дороге было совсем несложно. И вот, стоя перед отцовской могилой, в окружении немногочисленных родственников и огромной толпы его сослуживцев, вблизи военного оркестра, исполнявшего невыносимо громкую торжественную мелодию, я, наконец, почувствовал, что освободился от всего этого. Сбросил с себя неподъемно тяжелый груз, который тащил на своей спине всю мою гребанную жизнь.

И я буду вечно благодарен ей за то, что она помогла мне освободиться. Даже несмотря на то, что по ее вине я лишь поменял одну темницу на другую.

Потому что она сама стала самой темной, самой непреодолимой моей мечтой…

Зазвонил телефон. По рингтону я понял, что это была та самая девушка. Привычно я надел на себя маску, которую носил всю свою жизнь с самого детства, маску мальчика, парня, которого хотели видеть во мне окружающие. Хорошего парня. Положительного. Своего в любой компании. Надел и сразу нажал на зеленый кружок на экране.

― Алло?

― Привет! ― прозвучал в динамике взволнованный голос.

― Привет, Ника! Что-то случилось?

― Случилось! Звоню тебе, потому что мне нужно выговориться. А может, и посоветоваться…

― Так что случилось? ― добавил легкую нотку беспокойства, как актер, прекрасно отрепетировавший свою роль.

― Мы с Давидом выяснили… что Коля это не Вандал!

― Как? ― нотка удивления, тонкая, без малейшего перебора. ― Его же вчера арестовали.

― Это оказался не он. Он пытался изнасиловать меня в тот день, но Вандал это какой-то совсем другой парень. И знаешь… я подозреваю Артура Воронцова, ― девушка говорила слегка сумбурно, спеша и тревожась, словно боялась, что не успеет рассказать мне все, что хочет. ― Я обещала, что пойду с ним на свидание сразу, как только того маньяка поймают. Его поймали, и он тут же снова пригласил меня на свидание. Думаю, он сам подставил Коляна. Просто подкинул ему ту бутылку со взрывчатой смесью, а потом сделал анонимный звонок в полицию. Позавчера он слышал, как я говорила о том, что мой сводный и есть тот насильник. Услышал и решил подставить именно его. Мне кажется, это Артур. Других подозреваемых у меня нет.

Умная девушка. Но конечно, не такая умная, как я. Слушает свое сердце, которое я всеми силами пытался завоевать все это время. Доверяет мне, своему защитнику.

― И хуже всего то, что… Саша, у меня такое ощущение, что теперь мы оба с Давидом в опасности. Потому что вчера я сказала Артуру, что теперь встречаюсь с Третьяковым. И в его голосе было что-то… Я не знаю, что нам теперь делать.

И правда, умная. Не поняла, откуда исходит угроза, но все поняла очень четко. Потому что теперь они с Давидом, и правда, были в опасности.

Ведь я предупреждал ее. Я давным-давно сказал ей, что не остановлюсь. Сказал, что она будет моей и только моей.

А значит, она просто не оставила мне выбора.

Ведь сегодня Ника призналась, что нет ни единого шанса, что она предпочтет меня ему.