Глава 20. Двойная угроза

Ника

Со вчерашнего дня меня не отпускал этот противный липкий страх; я по-настоящему боялась того, что этот социопат мог сделать с нами. Но хоть мы с Третьяковым уже вдоль и поперек обсудили ситуацию, в которую попали, мне продолжало казаться, будто сам он не воспринимает эту опасность всерьез. Словно для него все это игра или спортивное состязание, мол, кто кого победит, он нас или мы его.

Я призналась ему, что подозреваю Артура, но мажор откинул эту мысль, как невероятную. Ответил, что знает Воронцова с детства, и он отличный парень и хороший его друг, а Вандалом может оказаться вообще любой из наших одноклассников. По его мнению, это был какой-то непопулярный тихушник, тайно влюбленный в меня и давно точивший зуб против Коляна (Дохлый много кому не нравился, и не было ничего удивительного в том, что маньяк подставил именно его), и уж точно не один из баскетболистов, каждого из которых он знал как самого себя.

Нужно ли говорить о том, что его настрой ничуть не уменьшал моего беспокойства, а наоборот, служил для него дополнительным поводом?

Выйдя из дома в наш самый последний день в этой гребанной школе, я подавила желание судорожно оглядеться по сторонам, словно тот парень в черной маске в любой момент мог выпрыгнуть на меня из-за угла. Но тут внезапно кто-то дотронулся до моей руки… и от неожиданности я громко вскрикнула, схватилась за сердце и чуть не свалилась с этих высоких каблуков, на которые взгромоздилась с утра пораньше как обычно.

Обернувшись, я увидела Третьякова, с улыбкой на лице стоявшего рядом со своим черным блестящим «мерседесом».

― Блин, что же ты нервная такая? Это всего лишь я!

― Ага, всего лишь ты! ― наконец, отдышавшись, я со злостью пихнула его в бок. ― Не подкрадывайся так! А то я решу, что ты и есть тот самый маньяк, если еще не решила!

― Ты думаешь, я могу оказаться Вандалом? ― мажор скептически прищурил глаза.

― Знаешь, это имеет смысл. Это же ты обещал, что разберешься с Рахметовым ‒ и вот на следующий день его арестовывают (простое совпадение?). Вандал писал на стене, что добьется меня, а активнее всего меня добиваешься именно ты. Я вычеркнула тебя из списка подозреваемых, потому что в тот вечер ты пил медовуху, а от насильника воняло виски, но учитывая, что это был Колян, а Колян никакой не Вандал, то им все еще можешь оказаться ты!

На самом деле я почти готова была пожелать, чтобы Давид и тот социопат оказались одним и тем же лицом ‒ ведь тогда нам обоим по-настоящему ничто не угрожало бы. Но в глубине души я понимала, что это был не он ‒ хотя бы потому, что парень сам обратил мое внимание на то, что Дохлый не виноват ни в чем, кроме той пьяной выходки во время вечеринки.

― Я смотрю, ты много думала над этим.

― И тебе стоило бы хоть немного подумать о том, в какой опасности мы оба оказались!

Парень фыркнул.

― Ерунда это все.

― Он убьет нас обоих или подставит так, что мы оба попадем в тюрьму! А меня для начала еще и изнасилует!

― Прекращай паниковать, ничего с нами не случится, ― он обхватил меня своими сильными руками, успокаивающе провел ладонью по моей щеке.

Словно против воли я и в самом деле успокоилась, перестала волноваться (по крайней мере, из-за Вандала, другое мое беспокойство обещало быть вечным). Когда я находилась в его объятиях, все остальное словно отходило на второй план.

Давид прикоснулся горячим нежным ртом к моему виску, и мое сердце замерло, а потом забилось в сто раз быстрее, разгоняя кровь по моим венам до сумасшедшей скорости.

― В тебя Вандал влюблен и ничего тебе не сделает (как можно причинить вред такой красавице?) ―шепнул мне на ухо, спустился губами вниз и задержал их на моей щеке. ― А про меня он вообще не знает ‒ ты же сама не хотела, чтобы в школе нас видели вдвоем.

Моих волос коснулся теплый шелковистый воздух его дыхания, и мной мгновенно овладела та же чувственная расслабленность, которой я никогда не могла сопротивляться.

― Но если это Артур… ―пробормотала я.

― Да не Артур это, я тебе гарантирую.

Почувствовав мягкость его красивых полных губ на своих губах, я окончательно растаяла от удовольствия. Мое тело мгновенно стало совершенно невесомым, легким, воздушным, и одновременно налилось невыносимой тяжестью. Приоткрыв рот, я впустила в него его язык, и ощутив его пьянящие перемещения, с наслаждением оплела его своим. Прижалась еще сильнее к этому мускулистому торсу, обтянутому стильным серым свитшотом.

Мне снова до боли, до судорог захотелось, чтобы он стал моим, чтобы принадлежал мне не только телом, но и душой… Но и его тело я тоже жаждала, как безумная.

Давид ласкал мой рот губами и языком, эротично водил ладонями по моей спине, по бедрам. Я снова почувствовала его эрекцию, его ответ на мои поцелуи и прикосновения ‒ этот парень был готов заниматься сексом 24 часа в сутки. Но я и сама уже давно стала возбужденной, мокрой и горячей ‒ мой организм мгновенно отзывался на его близость; все мое естество вспыхивало, как бенгальский огонь, стоило ему только коснуться меня.

Немного отодвинувшись от меня, но так же продолжая сжимать меня руками, парень открыл дверь своей машины:

― Ну, что, Ларина, на переднее сидение… на или заднее? ― усмехнулся, сверкнув хитрыми зелеными глазами.

Это было наше обычное кодовое слово ‒ переднее сидение означало, что он подвезет меня до школы, а заднее, что он как следует трахнет меня в этой машине.

В этих наших секс-отношениях была своя прелесть ‒ рядом с ним мне не приходилось разыгрывать из себя леди, хорошую девочку, я могла быть настолько распущенной, насколько хотела. Даже наоборот, так я словно подчеркивала свою независимость, мол, это не он имеет меня, а я его.

Криво улыбнувшись, я проскользнула внутрь салона, сразу переместилась на соседнее сидение, уступая ему место рядом со мной, и как только он закрыл за собой дверь, села на него верхом.

Моя юбка задралась выше, открыв кружевные трусики, невинные, по-свадебному белоснежные, украшенные двумя маленькими атласными бантиками. Почувствовав движение его по-мужски твердых рук на своей обнаженной коже, я блаженно ахнула, откинула голову назад. Раздвинула ноги шире, каждой клеточкой ощущая пробегающее между нами электричество.

Как же мне было с ним хорошо! Я чуть не отключалась от этих ощущений задолго до того, как он проникал в меня ‒ одних его прикосновений хватало, чтобы сделать из меня нежного мурлычущего котенка и ненасытную дикую кошку одновременно.

Но в этих ласках была своя опасность ‒ я знала об этом задолго до того, как начала спать с ним. Как бы хорошо мне с ним не было, как бы умело мне не удавалось притворяться независимой… я была уязвимой влюбленной девушкой. И с каждой проведенной с ним ночью я становилась только уязвимее. Чувствительнее.

Я была похожа на иголку, которая пролежала слишком долго рядом с магнитом. С каждым днем меня все сильнее и сильнее тянуло к нему, и стоило Давиду не оказаться рядом, как внутри меня образовывалась тоскливая пустота, наполненная болью и одиночеством.

Вот что способна сделать с человеком любовь ‒ особенно такая любовь, как моя. Половинчатая, невзаимная. Шаткая, словно башня из кубиков, сложенная двухлетним ребенком. Я тысячу раз готова была пожалеть, что связалась с этим парнем… да только не тогда, когда его руки продвигались все выше и выше по моим разгоряченным бедрам.

Я взлохматила его густые черные волосы, с удовольствием пропустив между пальцами эти блестящие гладкие пряди. Взглянула в серо-зеленые глаза, обвела контур рта, до сих пор сводившего меня с ума одним своим видом ‒ немного неправильной формы, с пересеченной резкой ложбинкой верхней губой, и пухлой нижней, он не был бы таким манящим, будь он идеальным.

Прикоснувшись ладонями к его скулам, наклонившись к нему, я провела языком прямо по этим потрясающим губам, очертила их форму по кругу. Пробралась внутрь, в глубину рта… и тихо застонала от этого острого сладкого ощущения.

Поцелуй за поцелуем мы оба раздели друг друга по пояс. Приникнув к шее Давида, я вдохнула тонкий аромат этого до боли знакомого дорогого парфюма. Ощутила ладошками его рельефный мускулистый пресс и провела сосками по его грудным мышцам, чувствуя, как они твердеют и становятся еще чувствительнее. Расстегнула его брюки.

― Ты охрененно горячая. И охрененно красивая. Вся и повсюду, ― он крепко прижал меня к себе.

― Ага, я знаю, ― усмехнувшись, больно укусила его за шею.

― Кусаться вздумала, Ларина? Так не пойдет!

Внезапно перевернув на спину, парень вдавил мое тело в кожаное сидение своего «мерседеса», с силой провел по нему руками снизу вверх… И сразу вошел в меня, влажную, раскаленную. Вошел до предела, заполнив собой изнутри.

― Господи…

По всему моему телу прошлась мощная жаркая волна; к щекам и губам прилила кровь. Несколько длинных и медленных перемещений туда и обратно, несколько коротких толчков до конца, и я чуть не впала в оргазмическую кому. И все равно я не чувствовала, что насытилась его объятиями ‒ наоборот, после первого всплеска пламенного удовольствия, мое желание словно стало еще сильнее.

― Хочешь еще? ― улыбнулся он.

― Да… Да! ― выдохнула вместе с громкими стонами.

― Тогда попроси об этом.

― Трахни меня!

После серии скользящих толчкообразных движений мы поменялись местами, и я снова оказалась сверху. Его ладони, лаская, поднялись вверх по моему животу, по груди, задержались на ее полушариях, на твердых торчащих сосках. По моим нервам прошел сводящий с ума разряд электрического тока. Мой темп стал быстрее, активнее, а крики ‒ громче и резче.

Когда дело доходило до постели, я всегда была ненасытной, и с другими мужчинами тоже. Но никогда и ни с кем я не ощущала себя такой… такой живой, восприимчивой, чувствующей. Давид заполнял меня собой, не только физически, но и эмоционально. Я словно становилась наполнена им до краев… им, моим самым любимым человеком. Будто становилась его частью, как он моей, и это было ни с чем не сравнимо!

― Ника!.. ― хрипло шептал между поцелуями.

Одновременно мы достигли оргазма. Вместе растворились в экстатическом море эмоций, самых острых наслаждений, которые только может предложить эта жизнь.

Лежа в истоме на его груди, медленно приходя в себя, в эти мгновения я словно опустилась вниз на землю с облаков или даже из космоса, где познавала самые тонкие, самые важные тайны Вселенной. И на земле мне сразу стало зябко. Одиноко, беспокойно.

И все равно я не жалела, что хоть на время поднялась на эту высоту ‒ недостижимую, пленительную, влекущую к себе с непреодолимой силой головокружительную высоту.

* * *

― Хоть снова иди домой и заново приводи себя в порядок! ― посмотрелась в маленькое зеркальце, оценивая ущерб для прически и макияжа.

Парень улыбнулся:

― Говоришь так, словно я против воли тебя в свою машину затащил.

― Может, я и сама в нее села, ― хмыкнула я, ― но мне все равно не нравится, что мы уже который раз пропускаем первый урок. Почему нельзя заниматься этим в свободное время после занятий?

― Себя спроси. Сама два дня подряд не хотела идти ко мне домой после уроков.

Ну, да, так и есть, Давид прав. Просто в последнее время мне было не до того со всеми этими свалившимися на нас проблемами ‒ проблемами, которые он предпочитал не замечать.

Кое-как пригладив вихор на голове, подкрасила губы, поправила рубашку и надела галстук, который в порыве страсти этот парень закинул куда-то под переднее сидение. Юбка немного помялась ‒ не критично, но все-таки я привыкла доводить свой образ до совершенства, и эти складки меня раздражали.

Сам Третьяков уже давно накинул на свое мускулистое тело и свитшот, и куртку, и теперь ждал одну меня.

― Слушай, Ларина, а ты не хотела бы после выпускного поехать со мной в Италию? ― внезапно спросил он.

Я медленно повернула голову в его сторону ‒ мне показалось, что я ослышалась.

― Ты зовешь меня с собой в Италию?

― А почему нет? ― усмехнулся парень.

Пару секунд я не знала, что ответить. Почему нет? Да потому что мы оба играем в безразличие, а совместный отпуск подразумевает не просто отношения, а серьезные отношения!

― У моей мамы есть вилла в Пезаро ‒ Адриатическое море, пляж в нескольких минутах ходьбы. Классно будет. Ты же все равно не собираешься поступать в институт?

Мои губы сами собой раздвинулись в счастливой улыбке ‒ я ничего не смогла с собой поделать. Меня безумно радовала не столько мысль о райском отдыхе на берегу Адриатического моря, сколько о том, что тот самый парень, Давид Третьяков, предлагает мне совместное путешествие!

Но тут, взглянув в его хитрые глаза, я поняла, что он просто соблазняет меня этой поездкой, как в свое время обещанием ухаживания, снова играет со мной.

― Вообще-то я работаю, и у меня то съемки, то кастинги! ― тут же нашла повод отказаться.

― Никуда твоя работа не денется.

― Может, ты и прав, ― закусила ноготок на мизинце. ― Ладно, я подумаю над этим.

― Как будто тут есть над чем думать. Ты же не станешь делать вид, что не хочешь поехать? ― улыбнулся Давид.

Я засмеялась:

― Конечно, хочу! Кто же откажется от поездки в Италию?

― Ну, и прекрасно.

Тут, не удержавшись, все-таки поддела мажора в своей обычной манере:

― И правда, какой дурой надо быть, чтобы отказаться от поездки в Италию? Но мне очень интересно, почему ты так хочешь, что бы я поехала с тобой, Третьяков? ― прищурила глаза, снова намекая на его чувства ко мне. ― Почему зовешь именно меня?

― А кого еще мне звать на морской курорт, как не королеву красоты нашей школы? ― парень улыбнулся шире. ― Я же видел, как ты выглядишь в бикини. Да и без бикини…

Вот черт, выкрутился… Мое настроение мгновенно скакнуло вниз. Выходит, даже если мы отправимся вместе в это путешествие, то все равно так и продолжим делать вид, что ничего не испытываем друг к другу? Честное слово, это просто абсурд какой-то.

И хуже всего было то, что даже понимая это, я все равно не могла покончить с нашим шатким неустойчивым положением. Я не могла… и наверное, он тоже не мог?

Почему же между нами по-прежнему все так сложно, когда должно было быть проще простого?

* * *

Отправившись в школу, в класс мы пришли с большим опозданием, ко второму уроку (пришли с опозданием оба ‒ и как в этой ситуации кто-то заинтересованный мог не догадаться, что между нами что-то происходит, я не знала).

И подтверждением этой мысли для меня стал презрительный взгляд Наташи Цай. Она так и не смогла простить мне того, что целуясь и флиртуя с Третьяковым, я позволяла Перову ухаживать за собой ‒ с тех пор, как я стала вершиной любовного треугольника наряду с ними двумя, отличница перестала разрешать мне списывать у себя. И ловя на себе ее осуждающий взгляд, я снова чувствовала себя Скарлетт О’Хара, героиней моей любимой книги.

Так или иначе, я и без ее помощи кое-как сумела получить свои жалкие тройки по основным предметам ‒ оценки, достаточные для того, чтобы меня допустили до экзаменов. Хотя, конечно, не ополчись на меня эта девчонка в мои самые первые дни в этой школе, мне и не пришлось бы ничего исправлять ‒ поначалу она разрешала мне списывать, и благодаря ей я даже получила пару незаслуженных пятерок.

Последний день в этой школе… Увы, ничего хорошего о ней я по-прежнему сказать не могла ‒ слишком уж много плохих воспоминаний было связано у меня с этими просторными современными классами и коридорами. И даже то, что я получила титул королевы красоты и, наконец, удостоилась внимания того самого надменного красивого черноволосого мальчика, о котором думала и мечтала с самого детства, очень мало помогало мне проникнуться всеобщим ностальгическим настроением.

В столовую во время большой перемены я пошла вместе с девчонками из своей компании: они вспоминали разные забавные случаи из детства и юности, делились предположениями, кто и в кого был влюблен все это время, обсуждали свои фотографии в школьном альбоме, а мне почти нечем было поддержать разговор. Я помнила, с каким пренебрежением все относились ко мне в начальной школе ‒ да-да, даже они, эти хорошие веселые добрые девушки.

― Я тоже в свое время переболела влюбленностью в Давида Третьякова, ― засмеялась Света. ― Помните эти тетрадки-анкеты с разными заданиями и ребусами, которые все мы составляли и просили одноклассниц заполнить? В моей был один такой раздел, закрытый конверт с надписью, «Не открывай, себя погубишь!», а внутри, «Напиши, кого ты любишь!». Так вот, наверное, половина девочек, заполнивших анкету, написала «Давид Третьяков», в том числе и я. Так глупо было!

Помню, и у меня была такая анкета ‒ какие-то девочки в шутку взяли ее заполнить, а потом я нашла свою бедную тетрадку в одном из шкафов нашего класса ‒ она была разрисована черным маркером и залита водой. Вот вам и теплые ностальгические воспоминания…

― А я никогда не была в него влюблена, ― пожала плечами Диана. ― Мне он всегда казался самоуверенным выскочкой.

― А кое-кто и сейчас в него влюблен, верно, Марина? ― со смехом подмигнула девчонка своей подруге.

― Не смейся над этим, ― порозовела блондинка.

― Ну, не знаю, по-моему, первая любовь ‒ это не всерьез. Я уже почти не помню, как это было ‒ мне смутно вспоминаются волнительные бабочки в животе, но вот смотрю я на записи в своем дневнике, вроде, «Я обязательно выйду замуж за этого мальчика!», и словно это вообще не я писала.

― Смотря какая первая любовь. Моя была очень болезненной, и я ее до сих пор забыть не могу, ― призналась я.

― А ты в кого была влюблена?

― Да, был один мальчик в моей предыдущей школе…

― Неужели ты ему не нравилась?

― Нет, он только дразнил меня и даже обзывал. Вообще много плохого мне сделал.

― Наверное, ты тоже ему нравилась, и он так проявлял внимание ‒ это же обычное дело.

― Сомневаюсь, ― покачала головой.

― О! А помните, как Тим Савельев швырнул куском фанеры в Иру Филимонову из параллельного класса? Так, что весь лоб ей рассек, и ее лицо залило кровью? Даже швы накладывать пришлось. И тоже потому, что она ему нравилась! Так что не сомневайся, Ника. Мальчики, особенно задиры и хулиганы, они такие. Чем больше им нравится девочка, тем активнее они ее преследуют.

Затем одноклассницы принялись обсуждать, кто и в чем пойдет на последний звонок, кто и где доставал традиционные фартуки и пышные банты а-ля советская школьница. Сама я давно заказала один такой в интернет-магазине, а пышным бантам предпочла симпатичный белый ободок с одиноким бантиком на нем (мне казалось, стоит мне собрать волосы в два высоких хвоста, и все тут же узнают во мне ту самую Тучу).

На перемене перед последним уроком я оглянула просторный светлый класс с темно-зеленой доской на стене и цветочными горшками на подоконниках и почувствовала что-то вроде смеси облегчения с сожалением ‒ ведь я любила свою предыдущую, питерскую школу. Большинство остальных ребят после выпускного ждет поступление в институт, мне же сразу придется окунуться в эту зыбкую неверную взрослую жизнь… Неужели с учебой покончено навсегда?

Но не успела я как следует проникнуться тоской по чудесным школьным денькам, как рядом со мной раздался голос Василины Румянцевой.

― Фу-у!

Обернувшись, я увидела, что девица двумя пальчиками держит перед собой какой-то листок формата А4. Расправив его перед собой, Румянцева громким голосом прочитала с него:

― Ларина Ника Павловна, тест на ВИЧ положительный, ― она с отвращением откинула от себя этот листок. ― И я до этого дотронулась!

Подняв его, я увидела логотип кожно-венерологического диспансера, и ту же надпись, которую только что прочитала Василина… но тут внезапно кто-то вырвал его из моих рук.

― Ну-ка… ―Давид пробежался по нему глазами, его брови сошлись у переносицы.

На секунду у меня приоткрылся рот от удивления ‒ все произошло так быстро, что я ничего не успела понять. Но потом внезапно до меня дошло… До меня дошло, что на этот раз задумала эта стерва!

Мне в лицо бросилась горячая кровь.

― Ты сама подделала этот анализ! ― произнесла по возможности невозмутимо.

― Я взяла его с твоей парты, на нем стоит твое имя! Фу, Ларина! Надо будет предупредить ребят, чтобы держались от тебя подальше, а то ты их всех перезаражаешь!

― Ты сама мне его подложила!

Я с трудом удержалась от того, чтобы не вырвать этот лист из рук Третьякова и не швырнуть его в ближайшую мусорку ‒ что-то мне подсказывало, что в этой ситуации спокойствие было лучшей политикой защиты.

Подняв голову, Давид встретился со мной взглядом… и в его глазах я не увидела ничего хорошего. Мое лицо еще сильнее покраснело. Господи… Господи, надеюсь ему хватит ума промолчать? Ведь если он прямо при всех начнет выяснять, правда ли то, что он только что прочитал, это только придаст этой грязной бумажонке дополнительный вес, а слухам, которые начнут ходить обо мне ‒ правдивость!..

Но тут Третьяков смял этот листок в ладонях.

― Это явная подделка. Румянцева, разве я не говорил тебе, чтобы ты оставила Нику в покое?

Я вздохнула с облегчением. Слава Богу, Давид не поверил в эту грязную ложь и отреагировал самым лучшим, самым достойным образом!

― Это не подделка. Но я понимаю, почему тебе хочется в это верить. Надеешься, что ничего не подцепил от нашей королевы красоты? ― улыбнувшись ему нарочито мило и дружелюбно, рыжая развернулась и проследовала к своему столу.

Мажор снова на секунду перевел на меня глаза, в которых по-прежнему не отражалось ничего хорошего… затем засунул этот «тест на ВИЧ» в карман брюк и, так и не сказав мне ни слова, направился к своему месту ‒ звонок должен был прозвенеть с минуты на минуту.

Я тоже села за парту, как и остальные наши одноклассники. Меня все еще слегка трясло от гнева.

― Так ты, выходит, ВИЧ-положительная? ― до меня донесся голос Наташи Цай. ― Уверена, ты знаешь, что теперь с этим диагнозом можно жить практически полноценной жизнью.

Повернув голову, я встретилась с ее фирменным странновато-мрачноватым взглядом.

― Я здорова. Румянцева так мстит мне за проигрыш в конкурсе красоты, ― спокойный тон дался мне с неимоверным трудом. ― Так или иначе, это не касается никого, кроме меня.

― Судя по виду Третьякова, его это тоже касается, ― усмехнулась девушка.

― А вот тебя это в любом случае не касается!

Увы, спокойный тон мне выдержать так и не удалось, и своей реакцией я словно подтвердила, что мне было чего стыдиться.

Весь урок биологии я так и продолжила пылать от злости. И я не знала, на кого злилась больше ‒ на Румянцеву с ее подлыми кознями, на Наташу с ее осуждением, на Давида, который явно отчасти поверил этой клевете… или на саму себя, которую эти сволочи умудрились совершенно вывести из равновесия.

Наконец, прозвенел спасительный звонок, возвещающий об окончании нашей учебы в этой несчастной школе. Собрав свои вещи, я двинулась, было, к выходу из класса, но тут меня остановила чья-то сильная рука.

― Погоди-ка, Ларина.

Обернувшись, я снова встретилась взглядом с Третьяковым… и тут увидела, что его лицо еще сильнее помрачнело.

― Только не говори, что ты поверил в этот бред! ― сразу вошла в оборону я.

― Бред ли? ― прищурил глаза мажор.

― Конечно, бред. Ты же знаешь Румянцеву и помнишь, что она чуть не сделала со мной в день конкурса красоты!

Оглянувшись, парень подождал, пока последние ребята выйдут из помещения и снова посмотрел на меня.

― А еще я знаю тебя. И я скорее поверю в то, что она, и правда, увидела этот анализ у тебя на столе, чем в то, что она каким-то образом умудрилась узнать твое отчество и подделать медицинский документ. Да и какая ей польза от того, что тебя будут считать ВИЧ инфицированной?

― Понятно, какая, она надеется опозорить меня! И что значит это твое, «я знаю тебя»?

― То и значит, что после тебя мне придется провериться на венерические, ― с силой сжал зубы Третьяков.

Мой рот пораженно приоткрылся. В эту секунду до меня дошел весь смысл его слов… и мне стало трудно дышать от ненависти с отвращением.

― Это после тебя любой девушке нужно срочно проверяться на все, что можно, со всеми твоими телками! ― с трудом проговорила я.

― Ну, а ты, конечно, до встречи со мной была девственницей? Или хочешь сказать, что я был твоим вторым? Точнее третьим, если учесть ту испанскую модель, которую ты трахнула в отеле «Рэдиссон»?

Несколько мгновений я не могла произнести ни слова. На меня навалилось осознание того, что все это время именно так он обо мне и думал… именно такой девушкой меня считал. И ведь я прекрасно знала об этом ‒ ведь Третьяков далеко не в первый раз позволял себе намеки на то, что я девица легкого поведения.

Хуже того, в этот момент на мной овладело четкое понимание того, что все время его ухаживаний, с того самого дня, как он объявил, что хочет меня всю, Давид скрывал свое истинное отношение ко мне, втирался в доверие, чтобы выиграть этот спор ‒ а ведь до этого он долго, очень долго вел себя со мной как последняя сволочь.

И еще хуже… я поняла, сама дала ему реальный повод так думать обо мне, с этим моим распущенным поведением, с этим буйным сексом в его «мерседесе», со всем тем, что я позволяла ему вытворять с моим телом…

Я сделала глубокий вздох, вооружаясь ледяным спокойствием, которое мне сейчас было необходимо как никогда. В конце концов, мне нечего было стыдиться, а если он думал иначе…

― Этот якобы «тест на ВИЧ» мне действительно подкинула Румянцева. Но сделаю настоящий тест, просто для самоуспокоения.

Его лицо разгладилось, и он, было, собирался что-то сказать, но тут я продолжила свою мысль.

― Сделаю, просто чтобы проверить, не подцепила ли я что-то от тебя, Третьяков. И ты сделай ‒ такому, как ты, явно нужно проверяться по нескольку раз в год.

Отвернувшись от него, я направилась к выходу из класса. Но тут, догнав меня, парень, как ни в чем не бывало, закинул руку мне на плечо.

― Пошел в жопу, Третьяков! ― я с отвращением скинула ее с себя.

― Да успокойся ты, ― он тут же обхватил мою талию по своей обычной привычке.

Повернувшись к мажору, я посмотрела ему в глаза и произнесла медленно и четко:

― Отстань от меня.

― Блин, да что с тобой? ― разозлился парень.

Кроме того, что он поверил этой стерве, а не мне, и позволил себе намек на то, что я шлюха? Кроме того, что меня достали наши половинчатые секс-отношения и все связанные с ними сложности? Ничего, абсолютно ничего!..

― Просто катись!

― Да с радостью! ― презрительно бросил мажор.

Развернувшись, он пошел дальше по коридору, больше не прибавив ни слова. Пару секунд я просто смотрела ему вслед, чувствуя, как одна за другой меня захлестывают волны ярости и ненависти.

Потом зашла в ближайший туалет, включила холодную воду. Взглянула на свое отражение в зеркале. На моих щеках все еще алел яркий румянец, губы были красными без всякой косметики, глаза угрожающе сверкали ‒ в них стояли злые слезы.

«Я буду только рада, если на этом между нами все будет кончено! Сволочь, пусть катится ко всем чертям!», гремели мысли в моей голове, и вроде бы я действительно верила им. Но все равно с каждой секундой я чувствовала себя все более и более несчастной. Ведь еще сегодня утром он предложил мне поехать с ним в Италию. И наши отношения, хоть и лишенные искренности, казались… такими настоящими!..

Все так же, продолжая кипеть от гнева, но одновременно с трудом сдерживая слезы, я забрала свою куртку из гардеробной и пошла домой. В моем животе снова возникло ужасное ощущение тоскливой болезненной пустоты ‒ как всегда, когда рядом со мной не оказывалось его…

Но тут ко мне подошел Сашка Перов ‒ у него была какая-то сверхъестественная способность появляться рядом, как только возле меня не оказывалось Давида. Обычно я ничего не имела против, но сегодня совсем не обрадовалась его присутствию.

― Что-то не так? На тебе лица нет, ― участливо поинтересовался друг.

― Да, ничего. Мы с Третьяковым поссорились.

В моих ушах все еще звучал тот наш последний тяжелый разговор, его слова о том, что я никогда не буду счастлива с Давидом, и мне совсем не нужны были повторения.

Но в этот раз парень ничего такого мне не сказал.

― Не хочешь сегодня пойти ко мне? Закажем пиццу, поиграем в видеоигры, отвлечешься немного, ― улыбнулся он.

Я хотела, было, отказаться, но друг, тем временем, продолжил:

― Нам обоим это не помешает. А то с тех пор, как моя мама попала в больницу, мой дом для меня не очень-то веселое место.

Задумавшись на секунду, я поняла, что он был прав ‒ возвращаться домой мне сегодня совсем не хотелось. Одиночество подпитывает депрессию. Мне и в самом деле не помешало бы немного отдохнуть и повеселиться. Конечно, я могла бы сходить куда-нибудь с Евой, своей подругой ‒ мы с ней как раз давно не виделись. Но разве я могла покинуть в тяжелую минуту второго своего близкого друга? Ему сейчас тоже нелегко, и из-за смерти отца, и из-за аварии, в которую попала его мама, да и я своим отказом наверняка еще сильнее расстроила его.

― Хорошо, пойдем! Насчет пиццы, правда, не уверена — я вечно на диетах. Может, лучше суши?

― Суши, так суши. Ничего не имею против!

Вместе мы с Сашей дошли до его дома, поднялись на шестой этаж, разулись, разделись возле входной двери. Я оглянула просторный современный коридор, оформленный в нежно-зеленой гамме и украшенный милыми вышивками, вставленными в дорогие рамки (наверное, их собственноручно сделала Сашкина мама ‒ у моей мамы было похожее хобби). Но не успела пройти в его квартиру дальше порога гостиной… как ощутила сильнейший удар по голове.

Я не успела ничего сделать. Не успела даже вскрикнуть.

Мое сознание мгновенно погрузилось в темноту.

* * *

Вандал

Ну, вот и все. Наконец-то она была именно там, где должна была быть.

Наверное, отчасти я жалел, что мне пришлось под ложным предлогом заманить ее в эту квартиру, вырубить ударом по голове, чтобы, наконец, уложить в свою постель… И все же в глубине своей отсутствующей души я понимал, что все произошло так, как должно было.

Разве могла меня устроить роль ее парня, унылая, неполноценная роль, требующая постоянных усилий с моей стороны? Разве смог бы я продолжать притворяться таким, каким она хотела меня видеть? Носить маску день ото дня, маску, которую на меня нацепили мои никчемные родители, всегда требовавшие от своего сына неукоснительного повиновения? Уроды, кнутом без пряника высекшие из меня «хорошего мальчика»…

Нет. Нет, конечно, нет.

В этот момент Ника начала приходить в сознание ‒ слабо зашевелившись, девушка тихонько застонала от боли. Поведя руками, которые я приковал наручниками к своей кровати, она рассеянным взглядом обвела темную комнату, незнакомую для нее комнату, в которую я ее принес. На то, чтобы понять, что именно с ней произошло, у нее ушло добрых полминуты.

Но тут ее прекрасные светло-карие глаза встретились с моими… и мне показалось, что от ее лица отлила часть красок.

― Ты… ―выдохнула она. ― Так все это время… это был ты? Ты… Вандал?!

Меня не порадовало то, что она так быстро пришла в себя и все обо мне узнала. Узнала, кем был все это время ее заботливый друг, доблестный рыцарь, не позволивший ее сводному брату причинить ей вред во время той вечеринки. Впрочем, я и не собирался долго скрывать от нее то, кем являюсь ‒ только до того момента, как будут улажены все формальности.

Мое нутро жгло невыносимое желание свершить правосудие. Это чувство, черное или ярко-красное, которое день ото дня накапливалось во мне, чтобы затем потребовать немедленного выхода… Болезненное, темное чувство, оно было со мной, сколько я себя помню.

Это ощущение, похожее на непрерывный зуд, давным-давно сделалось нестерпимым. Ника, эта самая девушка ‒ вот причина того, что оно многократно усилилось. Я больше не мог его терпеть.

Теперь она была моей… и все же не совсем. Я понимал, что пока на свете существует другой человек, который ею владеет, человек, которого она любит, по-настоящему моей она не станет.

― Подожди немного, Ника. Обещаю, ты все поймешь. Я все тебе объясню, ― шепнул, поцеловав эти полные губы, проведя ладонью по нежной коже ее бедра снизу вверх. ― Только улажу одно дело, и сразу вернусь.

Ее лицо еще сильнее побледнело ‒ казалось, она отлично поняла, что именно я имел в виду под этой простой фразой.

― Что… что ты собираешься делать?

Не отвечая, я встал с кровати, взглянул на нее сверху вниз.

― Что ты собираешься делать?! ― выкрикнула Ника.

«Всего лишь то, что должен», мысленно ответил я на ее вопрос.

Взяв с полки платяного шкафа несколько чистых носовых платков, сделал из них кляп, и несмотря на ее сопротивление, засунул ей в рот и прилепил сверху кусок клейкой ленты.

― Прости, дорогая, но так надо. Ты же не хочешь переполошить всех соседей своими криками?

Развернувшись, я вышел за дверь, аккуратно прикрыв ее за собой. У меня уже был план. Я, и правда, совсем скоро собирался вернуться к той, что завладела всеми моими мыслями.

К той, что совсем скоро станет моей. Только моей и ничьей больше…