Глава 11

Я ждала решения приказчика. Выказать хоть какое-то нетерпение али как-то начать спорить заранее не рисковала. А ну как еще пуще рассердится. А так… Так у меня было шибкое ощущение, что он таким образом меня проверяет.

Может, хочет понять, сама ли я по себе склочная или дело в Микуле.

Вот как шестым каким чувством чуяла.

А Семен Терентьевич, вот шел бы в самом деле в массовики затейники. Вон как драматичную паузу выдерживает.

— Хотя тут коли выпороть, станут судачить, что Семен Терентьевич, значит, баб одиноких обижает. К тому ж барин велел за вдовой Гришиной приглядывать, — протянул он наконец. И на меня “зырк” глазом. Мол, что, испугалась уже? То-то же.

Я-то урок усвоила. Сглотнула вот, глаза опустила.

Зато Микуле все нипочем.

— Да Семен Терентич, да ну как же так? Это ж как на меня люди глядеть станут, ежели бабе такое с рук сойдет?

Приказчик явно недоволен был такому противодействию со стороны подручного своего.

Языком цокнув, он поднялся из-за своего стола. Вышел быстрым шагом.

— А ну-ка, пошли за мной.

Я на Микулу покосилась, тот на меня ухмыльнулся. Дурно так. Что мне опять тягостно сделалось.

— Оба! — рявкнул через плечо приказчик. Да звучно так, что я даже и не ожидала такого от его сухопарой фигуры.

Мы вышли на улицу, двор пересекли и зашли за дом. Тут я скривилась. Запах стоял — мама не горюй. А все потому, как на краю огорода громоздилась такая куча навоза, что высотой едва ль не с мой рост.

И сразу в мыслях вся картина выстроилась, потому когда Терентьич протянул мне перчатки и лопату, я взялась за них безропотно. Только платок на голове потуже перетянула.

— Эт че это? — А вот Микула, как и прежде, соображал туго.

— Эт тогой-то, — фамильярно фыркнул на него приказчик. — Нонче барин из столицы привез новомодную фразу — исправление трудом. Вот этим вы и займетесь. Говорят, что труд человека облагораживает. Вам, вестимо, своей работы мало, потому теперь еще и тут работать будете, под моим, стало быть надзором. Чтобы времени на всякие глупости не оставалось.

Взгляды, коими мы с Микулой обменялись, были красноречивей любых ругательств. Впрочем, злиться право имели мы оба.

— Вон туда, — приказчик протянул спокойным своим голоском и ткнул костлявым пальцем на огород за забором. — Все аккурат к вечеру раскидать по грядкам. А коли не справитесь… Ну что ж. Утром продолжите.

— Да мы ж после работы! — пробурчал Микула, но тихо, под нос, чтобы не накликать беду.

— Значит утром нужно будет до работы успеть, коли сегодня не справитесь, — отозвался Терентьич, будто издеваясь. — Это ж вам польза. Телеса ваши не знают, куда энергию девать. А так — дело, польза, да и язык прикусите.

Я взяла лопату, примерилась. Земля вокруг навозной кучи уже промята, влажная, пахнет тяжело, в горле дерет. Микула же скривился так, будто его на эшафот повели. Да что ты, голубчик, не видал такого? Или думал, наказание за хабалистость твою и враки, кои из тебя льются, тебе как с гуся вода будет?

— Вы работайте, а я на вас с окна поглядывать стану. Не дай Бог сызнова собачиться начнете. Тогда уж обоих выпорю, — напоследок уверил нас приказчик, и отправился по своим делам.

Работа спорилась, если не думать, чем именно занят. Лопата тяжелая, руки скользят, воздух липкий, от навоза пар поднимается, теплый, влажный. Пот стекает за ворот, спину ломит.

Микула ворчит, я молчу.

Жалко только, что в прачечной Витке придется в одиночку заканчивать. Ну да большую часть белья мы с ней перестирали, там токмо полотенчики маленькие оставались.

Микула все поначалу злобно косился, пытался то толкнуть плечом, то поддеть словцом. Но понемногу его жар поугас. Видать, навоз на мужиков действует отрезвляюще.

— Чего ты лыбишься? — огрызнулся он, когда я краешком губ улыбнулась.

— Радуюсь, что не я одна страдаю, — проворчала я себе под нос едва слышно.

Но он услышал. На миг замер, а потом прищурился. Глаза у него сузились, губы скривились так, что даже без слов стало ясно — задело.

— Погоди, — процедил он тихо, с глухой злостью, — закончится эта навозная комедия — не так улыбаться станешь. Ты думаешь, Семен Терентьевич завсегда за тебя заступаться станет?

Лопату свою он воткнул в кучу с такой силой, что грязь брызнула в стороны. Ни шагу ближе не сделал, но от его голоса у меня мурашки по спине прошли.

Нет, не пойдет так дело. Надобно решать сей вопрос здесь и сейчас. Ходить по деревне и оглядываться я точно не собиралась.

Я смотрела на него прямо. Глаза у него полыхали злостью, но я видела и кой-чего еще. Обиду и уязвленное самолюбие.

— Микула, — процедила я тихо, но так, чтобы каждое слово звенело. — Ты думаешь, что силой все можно взять. Но вот скажи… за все это время, ты чего этим добился?

Он нахмурился, губы дернулись, но смолчал. Только брови свои кустистые нахмурил. И борода шевелилась, от того, что желваки у него на скулах играли.

— Да ничего. — Я решила продолжить, раз уж он не дернулся никоим образом. Даже сама шагнула ближе. — Теперь приказчик на тебя зуб точит, староста на тебя косится, а люди… люди смеются. Вон как в людской глядели, не видал? Не жалость ты вызвал. Не уважение. Смех.

Щеки у него дернулись.

— А если и дальше так себя вести станешь, — продолжила я, — то и вовсе тебя здесь терпеть не станут. Ни я, ни другие. Потому что силой бабу не возьмешь, а уважение не кулаками зарабатывается. Али сам не знаешь, что в селе у нас насильно замуж не выдают?

Последнее уж ради словца добавила, рискнула. В противном-то случае, уже б давно у него в женах ходила. А коли до сих пор ни приказчик, ни барин сам не указал, значит, шанс в цель попасть есть.

Микула на то шумно втянул воздух, будто хотел рявкнуть, но… только нос наморщил зло.

По взгляду поняла — слова мои ударили туда, где болело у него пуще всего прочего. По гордости. Но теперича не так, как в людской, а иначе. Глубже быть может.

— Подумай об этом, Микула, — я перехватила лопату поудобнее и повернулась обратно к куче. — Пока не поздно. Мы можем просто перестать портить друг другу жизнь.

Он молчал. Но я чувствовала, как его взгляд сверлит мне спину — тяжелый, злой и, хотелось бы верить, растерянный.

Только бы по хребту теперь той лопатой не получить.

Солнышко уже почти скрылось за лесом, когда мы с Микулой воткнули в землю лопаты. Куча была разобрана, хотя мне в то верилось с трудом. Незнамо сколько потов сошло с меня от этой адовой работы. А запах, казалось, не только в одежду впитался, но и под кожу въелся, поди теперь отмой. С тоскою вспомнилась мне горячая ванна с ароматным мылом, и пена пушистая, густая. И свечечки всяческие с приятными запахами.

Пришлось силой из мыслей все сие вытряхивать. Забудь, Светлана, и прошлое, да и имя свое тоже. Теперича ты Даренка, и такие блага простые нонче для тебя недоступны.

Микула на протяжении нашей совместной работы, больше не проронил ни словца. Все только пыхтел, поглядывал искоса, фыркал что-то на свои же собственные мысли. Но молчал. И я даже не знала, радоваться тому или печалиться. С одной-то стороны может и правда чего обдумает. А с другой… С другой не надумал бы еще пакости какой.

— Ну, вот и закончили, — произнесла я, стягивая перчатки. Ладони все взопрели под ними, так еще и натерла. Представляю, чтобы с ними сталось, коли б вовсе без оных.

— Угу, — согласился Микула. Сам на меня не глядит.

Я губу пожевала. Поглядела на него, да и решила, что Бог ему судья.

— Ну, я пошла тогда. Дела еще есть, — посмотрела на него в последний раз и отправилась со двора. Глядел ли он мне в след али нет, то мне уж было не ведомо.

Провинность я свою отработала, виноватой себя не ощущала. И хотелось бы надеяться, что Микула тоже какие-то выводы внутри головы своей сделал.

Хотелось отправиться домой и вымыться как следует. Все ж смердело от меня знатно. И навозом, и потом, наверняка, все ж не на полатях разлеживала. Но солнышко уж вовсе за горизонт спряталось, по земле сумерки расстелились, а в потемках по деревне не шибко походишь.

Потому я сразу отправилась к кузнецу. Тем более, что от дома приказчика до него было совсем близко.

— Гаврила? — позвала, в кузню заглядывая. — Ты тут?

Гаврила стоял за столом, к чему-то склонившись. Я поспешила поближе подойти, с сердечком замирающим. Уж больно походило…

— Сделал… — выдохнула я, не веря своим глазам. — Все сделал.

Передо мной стояла моя задумка. Все точь в точь, как на чертеже было. И валики деревянные, и опоры, на кои они крепятся, и ручка для вращения — все на месте!

— Как видишь, — усмехнулся Гаврила. Но тут вдруг принюхался и скривился откровенно. — Ты что, в навозной куче валялась?

Я головой покачала отрицательно.

— Работала, Гаврила, работала.

— Ты ж из прачек, нет разве? — и кривится себе дальше. Ничего ж себе, неженка нашелся! Можно подумать, от него не смердит после дня в кузне!

— Ты лучше расскажи, как дело твое идет? Проверял? Работает?

— Как я твои задумки проверять должен? Может мне еще одеяло свое постирать ради этого?

Я усмехнулась. Ладно, уж проверить и сама смогу.

— Есть хоть чего, чтобы намочить можно было? — поинтересовалась, по сторонам осматриваясь.

— Ты себя бы намочила сперва, не то, почитай, вся кузня мне сейчас навозом твоим просмердит. Пойдем-ка.

Я бровки вскинула в откровенном недоуменьице. Но за Гаврилой вслед направилась.

Мы вышли на задний двор. Тут и избушка стояла небольшая. И еще чуть подальше, почти на кромке леса уж, расположилась крохотная банька.

— Сходи-ка умойся. Чай свою-то баню топить не будешь, а у меня завсегда вода подогрета.

Я поглядела на него уж с откровенным недоумением. Он еще и чистоплотный, оказывается. Хотя с него-то станется. Кузнец как-никак. Работа тяжелая, потная. И хотя странно то было, для крепостного-то кузнеца, но гигиеной, видать, он не брезговал.

— А супруга твоя не скажет чего? Что в вашей бане чужая баба намывается?

Гаврила усмехнулся как-то криво.

— Нет у меня жены.

Я дернулась едва заметно. Вот так дела! А я сплоховала. Голова после дня сегодняшнего вовсе не работала толком.

Уточнять, была ль она у него али вовсе мужик холостым ходит, я не решилась. А ну как станется, что горе какое недавно случилось, а я расспрашиваю. А он и так весь колкий, так и подумаешь, что под кожей у него рубцы давние.

Завтра лучше у Витки спрошу.

— Прости, что-то совсем ум за разум заходит, — улыбнулась ему неловко.

— Холстину в предбаннике возьмешь, — только и смолвил он мне напоследок и отправился обратно в кузню. Посмурнел.

Я, губы поджавши, головой покачала. Весь он такой, но чуется мне, что за сей колкостью куда глубже и больше разглядеть можно при желании. В нем тишина глухая, железная, как в кузне, когда огонь потушен, а жар в углях все еще живет. И стоит в этот жар подкинуть топлива какого, как разгорится пуще прежнего. И неизвестно еще — обожжет али согреет.

Банька у него топилась по черному, это я сразу поняла, едва об стену отерлась и еще шибче чумазой стала. Но вода в котле и правда была почти горячей. Пар стоял густой, заполнял нос, оседал в груди приятной влажной тяжестью, обволакивал плечи, скользил по коже. Как будто весь день грязи и тяжести можно было тут смыть без остатка.

Я скинула одежку, налила воды в кадку и намылась не без удовольствия. Дурной запах с себя смыть это и правда благо. Уж что говорить, что от пота и лицо блестело неприятно, и волосы незнамо во что превратились.

Когда вылила на себя последний ковш воды, мне даже на миг почудилось, будто все куда проще. Будто бы это просто деревня, просто вечер, и никто не шепчется за спиной. Ни кузнец, ни Микула, ни приказчик, да даже сам барин не страшен. И жить тут и правда можно. Чутка по иным правилам, конечно. Непривычным, но человек-то существо, так сказать, адаптивное.

В общем из баньки я уже затемно вышла, но довольная донельзя. Рубаху пропахшую надевать не стала, только сарафан натянула, а поверх уж холстину, коя тут полотенце заменяла, накинула. И волосы ею прикрыла и плечи нагие.

Так и пошла обратно к Гавриле в кузню. Погляжу, как машина работает, а там уж и домой огородами проберусь. Видок-то, конечно, не сильно подобающий.

Ночь села на землю плотным синим покрывалом, луна пряталась за кромкой облаков. Воздух влажный тянул холодом от реки, что за пролеском пролегала. Но опосля теплой баньки холодок этот был даже приятным, остужающим. Шаги мои по утоптанной дорожке глухо шуршали.

Я ж была по уши погружена в свои мысли.

Предвкушение поглядеть на машину подстегивало меня семимильными шагами лететь к кузне обратно. Это ж первый этап на пути к местному прогрессу! Восторг, почти какой-то детский, предвкушенческий, накручивал меня в тугую пружинку.

Даже холстина слетела чутка с головы, но я ее на ходу поправлять стала. Неудобственно было, аж жуть. А как в кузню, через задний-то ход, где дверь едва приоткрыта была, протискивалась, та и вовсе уцепилась за какой-то гвоздик и потянулась долой. Даже одно плечо оголилось, а с волос мокрых, что в косу свободную были заплетены, так и вовсе соскользнуло.

Я дернулась, пытаясь поправить полотно, но холстина, как назло, зацепилась крепче.

Смешно, да. В обычный день я бы хмыкнула и пожурила Гаврилу за гвозди. Ну что в самом деле такое. Кузнец же! А гвозди торчат почем зря. Так ведь и пораниться можно.

Но сердце вдруг бухнуло в ребра, будто предчувствие догнало раньше мысли.

Первым я увидела Микулу. Он стоял в дверях у другой стороны — смурной, мрачный, как дождевое облако. Смотрит на меня, кривится. Ноги расставил, руки на груди скрестил. Взгляд тяжелый, липкий. Как будто не просто глядит, уже мысленно костерит меня почем зря самыми располедними словами.

Приказчик с ним рядышком на меня глазами хлопает.

А барин, Александр Николаевич, стоит рядом с моей придумкой и самим, стало быть, кузнецом. Оба на меня глядят.

Александр Николаевич — с изумлением. Чутка возмущенным, непонимающим. Глаза блестят в свете фонаря, брови вверх уползают.

Гаврила — с осуждением. Щеки его залило тенью, губы сжаты в тонкую линию. И я вижу: не ожидал он, что все случится именно так.

Вся эта сцена вспыхнула мне клеймом по коже. Барин у машины, Гаврила с его осуждением, приказчик рядом, Микула с кривой ухмылкой. А я босая, с мокрыми волосами, холстина сползла, плечо на виду, дыхание сбилось.

Время точно замерло и сжалось все до звона у меня в ушах. Я наверняка знала, что едва оно отомрет, и ничего уже не будет, как прежде.