Глава 13

— Значит, говоришь, просто в голову пришло? — я уже стояла на блестящем паркете барского кабинета. Здесь снова все собрались, что и вчера. И Гаврила, и Семен Терентьевич, и Микулу на кой-то сюда позвали. Ну, и я, стало быть.

Александр Николаевич держал перед собой лист с моим чертежом. Он уж несколько минуток кряду крутил его в руках, отчего у меня поджилки все сильнее скручивало. Не потому, что я стыдилась али боялась собственного изобретения. А потому, как совершенно неясно мне было, как барин реагировать на него станет.

Конечно, в селе об Александре Николаевиче и о маменьке его, нынче в Петербург уехавшей, говаривали исключительно вещи положительные. А сам-то барин и вовсе за границей бывал множество раз и интересовался всяческим прогрессом. Но то разговоры, а каков он на деле?

Я ведь лишь раз его и видела, в то самое первое утро. И пусть бы тогда он мне показался человеком благоразумным, с одной встречи делать итоговый вывод опрометчиво.

— Все так, барин, — кивнула я. Сегодня платок на моей голове держался крепко, подвязанный под убранной косой. Уж сколько раз я все проверила в своем облике перед выходом из избы, словно на свиданку прихорашивалась.

— И много ли там еще подобных мыслей обитает? — он кинул на меня взгляд с хитринкой. Вопрос-провокация.

Но и я рисковать привычная.

— Есть немного, — ответила уклончиво, но так, чтобы понять дать, что это все не случайность.

Александр Николаевич покивал. То ли моему ответу, то ли каким своим мыслям.

— Александр Николаевич, позвольте сказать, — Семен Трентьевич, что стоял чуть позади меня рядом с Микулой, выступил вперед. Барин кивнул. — Дарья Никитишна только лишь труд облегчить хотела. Я тому сам свидетель. Никакого злого умыслу.

— Долго ли село простоит, коли крестьяне возжелают от работы отлынивать? — протянул барин. И вроде и ровно так, с выдохом, а все ж показалось мне, что уголок губы его дрогнул. Раздраженно али улыбку сдерживал?

Из меня слова рвались, но я зубы стиснула. Не тот век, не то время. Сейчас приказчик молвит, а мне, стало быть бабе, надобно молчать. По крайней мере пока не соображу в какую сторону барин мыслит.

— За тем я уж пригляд веду, вы не подумайте, — это уж приказчик на свой счет воспринял.

— Не сомневаюсь, Семен, не сомневаюсь, — отозвался барин. И вот все мой чертеж разглядывает. Да что там так долго рассматривать-то можно? Простой совсем рисунок, а он глядит так, точно там какое буйство красок или смысл потаенный.

— Вы когда ко мне вчера с Микулой явились, — продолжил он, — я решил, что брешете. Прачка, стало быть, и чертежи рисует.

Я покосилась на Микулу, тот стоял рядом, сопел, но глядел точно в пол перед собой.

— А тут вот, правдой оказалось. Еще и машину собрать успели. И все без господского ведома. Нехорошо, Семен.

— Не серчайте, барин, — Микула даже без дозволения вступился. Поклонился вот, шапку свою мнет в руках. — Семен Терентьевич из лучших побуждений. Я его с толку сбил, настроил на дурное…

И замолчал. Я ж вздохнула. Значит, и правда Микула не угомонился вчера. Еще и приказчика подбил к барину идти.

— Гаврила, а ты чего скажешь? Один молчишь. Ведь выходит и на тебя дурное думали, что со вдовой дела непонятные затеваешь, — Александр Николаевич все ж положил лист на стол. Откинулся на спинку стула. Глядит, взгляд соколий, пронзительный, в самую душу насквозь. Тут поди соври, и пытаться не хочется.

Я даже подивилась. Вроде ведь и молодой он, наш барин-то. А во взоре опыта и умудренности под стать профессору какому.

— А что мне говорить? — Гаврила, как обычно, басом своим размеренным, заполнил все помещение. — Что до чужих умыслов, так мне они неведомы. Перед собой я чист и перед Богом. А кто за моей спиной шептать станет, так я ему растолкую, что к чему, — и на Микулу зыркнул. — Задумка мне показалась правильной. Выполнить не сложно. У приказчика дозволения получил. Сделал. А что баба придумала, что мужик, по мне все едино. Коли у человека в голове разум присутствует, надобно на благо пользовать.

Сказал ровно, спокойно. И такая благодарность у меня в груди за слова его правильные расцвела, что аж потеплело. Честно сказал, не побоялся, заискивать не стал. Мне даже захотелось на Микулу взгляд уничижительный бросить, но сдержалась. Да и не о том мысли в голове были.

Александр Николаевич теперь на меня смотрел. И тут уж я не знала, радоваться или плакать. Потому как во взоре его разгорался странный интерес.

— Правильно ты молвишь, Гаврила. Только помни, что драки в селе караются, — барин чуть вперед подался, точно идея ему какая в голову пришла. Локтями о стол уперся, пальцы в замок сцепил. — И раз в голове прачки разум обитает такого интересного складу, вот вам на двоих задание — запустите-ка снова старую мельницу. Нынче урожай пшеницы обещает быть богат. Молоть много придется. И коли так, то надо труд облегчать не только в прачечной.

Я щеку изнутри прикусила. Это, стало быть, дозволение?

— Александр Николаевич, а в прачечной? — тихонько подала голос.

— А что в ней?

— Могу я там отжимную машину опробовать? И, быть может, еще чего в голову придет… — ох, ходила я по невозможному тонкому льду. По самой кромочке ножичка острейшего.

— Ну, если все успевать станешь и не в ущерб работе, — он еще и бровку этак выгнул. Словно вызов мне тем самым бросил.

— Не в ущерб, — тут уже у меня стальные нотки прорезались. Александр Николаевич на это улыбнулся, Семен Терентьевич в кулак кашлянул, а я тут же взгляд опустила. — Все успею, барин, — добавила уже более кротко.

— Ладно, отжимную опробуй, а с остальным, коли что в голову придет новое, сперва ко мне подойди. Все, свободны, — он повелительно махнул рукой и взялся за какие-то свои бумаги.

Микула вроде как хотел еще чего сказать, но Гаврила на него так наступил и к выходу оттеснил, что у засранца не осталось боле намерений. Вышел, кулаки сжимая.

Я дождалась, пока мужчины через двери протолкаются и сама уж к выходу шагнула, когда услышала тихий смешок Александра Николаевича.

А обернувшись, выходя, снова поймала на себе тепло-карий интересующийся взгляд.

День пролетел, что и оглянуться не успела. После встречи у барина Семен Терентьевич ревностно проследил, чтобы я отправилась аккурат в прачечную.

Микула, будь он неладен, все пытался ко мне подойти, но приказчик то сразу пресек. Видать, понял, что подручный его то и дело устраивает непонятные проблемы всем на головы, так недолга и полетит с плеч у кого. Потому с собой его увел, поручение дал, стало быть.

Меня ж в прачечной поджидали уже. Я то видела по взглядам заинтересованным, да слыхивала по разным шепоткам. Но в открытую никто не спешил выспрашивать, да и вообще от работы меня отвлекать. К тому ж и старшая следила ревностно.

Только с Виткой и успевали шептаться.

— Суров барин то был? — переживала девчоночка. Но я ее заверила, что все хорошо прошло.

Пришлось, правда, объясниться, что с кузнецом никаких шашней я не имею. И то встречи были единственное ради дела. Витка ж, зная меня получше, чем я саму себя, поверила сразу.

— Я так и подумала. Всем нашим так и отвечала, что нечего Микулу слушать. Он-то понарассказывает небылиц, чтоб тебя опорочить. Пороченную-то бабу проще замуж взять.

Об этом я тоже думала, и выводы от нашего с Микулой общения были не утешительны. Коли он после той моей речи не угомонился и ни на что путное не воодушевился, то и ждать от него в будущем изменений не стоит.

За работой думалось преотлично. Пока выполаскиваешь то ту, то эту вещичку, руки заняты, а голова-то свободна. Вот и размышляла я… Коли выжимную машину пристрою, дальше можно и стиральные опробовать. Тут кстати придется и мельница местная. Раз уж речка такова, что может ей лопасти толкать, то почему б не раскрутить течением стиральный барабан? Взять бочку, пристроить к ней лопасти. Заложил внутрь белье со щелоком и пущай себе крутится. Всяк лучше, чем руками молотить.

Но сию идею я пока решила приберечь. Сперва наперва, надобно отжимную машину зарекомендовать. Показать, что та и правда на благо создана.

И что-то подсказывало мне, что пока с мельницей не разберусь, барин меня шибко слушать не станет.

А мне то надобно.

Ежели сперва я не жаждала барского внимания, то теперича, раз ему на глаза попавшись, понимала — тут либо все сразу заворачивать и дурочкой блажной прикинуться. И забыть о том, чтобы мастерить чего. Прозябнуть в крепостной жизни.

Либо показать себя с нужного качества. Зарекомендовать, поманить идеями. А уж после… После все зависит от самого барина. Я его пока что близко-то не знала, но надеялась, что коли местные о нем хорошего мнения, сторгуемся с ним об условиях.

Вольную ту же получить… Хотя, я-то знаю, что через три года и так крепостное право отменят, а значит нужно чего более выгодное для себя сыскать.

Замуж я не рвалась, а значит остается лишь личное благосостояние.

И то, что я сумею его себе обустроить пусть бы внутренне и вызывало сомнения, но амбиции их перекрывали.

С работой закончили уже через часок после обеду. Сейчас-то, когда в имении жил один барин с сестрою, а после званого ужина все уже было перестирано, работы нам, прачкам было немного. Я даже подивилась, зачем нас столько на эту работу ставить, но потом вспомнила, что раньше тут куда большие прачечные были, что с ближайшего городка возили всякое сложное на постирку. Это я еще в первые дни услышала.

Закончив же со своей работкой, я попрощалась с Витой и поспешила к Гавриле. Кто б чего мне вслед не подумал, а задание у меня было определенное.

В кузне работа шла полным ходом. Гаврила что-то молотил на наковальне.

Рубаха сегодня у него оказалась снята. Видать, упарился работать-то. И я, признаться, от сего зрелища обомлела. Не скажу, что воспринимала я Гаврилу хоть с какой-то толикой интересу, как-то даже не задумывалась. Но стоило этакую картину увидать, как аж дыхание сперло.

Плечищи широкие, руки мышцами бугрятся. Молот-то тяжеленный, поди помаши, а он им вон как легко орудует. По спине тоже жгуты под кожей тянутся. А промеж лопаток капельки пота стекают. Талия при том узко сходится, тугим поясом передника обтянутая.

Дальше уж взглядом я скользить не стала. И так бесстыдство какое!

Взгляд отвела, но он, зараза, сам так и тянулся еще подглядеть. Да, такого Аполлона я в своей жизни не видывала.

Аж глаза прижгло. То ли от жара из горнила, то ли стыдом.

Прокашлялась нарочито громко, внимание к себе привлекая. Гаврила, наконец, обернулся.

— Пришла, — смолвил так, точно приговор ему зачитали.

— А ты, стало быть, надежду питал, что и не явлюсь вовсе?

— Может и питал. Разумная-то баба струхнула бы.

Я носом фыркнула. Оскорбить меня силится? Не выйдет.

Я прошла через кузню, аккурат к своей выжимной машине. Гаврила ее уж доработал. Пружина, вернее дуга, стояла на месте, а вот войлок был намотан как-то странно.

— Рвется, когда крутить начинаешь, — сообщил Гаврила, подходя ближе. Я нахмурилась. Войлок же, ну, конечно… Он при намокании тянется.

Надобно что другое выдумывать. Или плотнее какой-то взять.

Весь вечер мы с Гаврилой перебирали его запасы, пока не нашли, наконец, плотную холстину. Вот как сразу-то не догадалась? Ее ж здесь пользовали аккурат заместо полотенца. Воду вбирает в себя хорошо, а сохнет потом быстро. В два-три слоя намотать и отлично!

За окошком уж вовсе стемнело, когда мы сумели закрепить холстину на валиках этаким образом, чтобы при прокрутке оно нигде не цеплялось. Я настояла на том, чтобы опробовать механизм.

— Только ты бы накинул чего, окромя передника, — а еще настояла на том, чтобы Гаврила все ж облачился в рубаху. А то мне на него глядеть все неудобственно было. Приходилось голову задирать, чтобы только в лицо смотреть.

Тот, казалось бы, только теперь и смекнул, в каком виде все это время щеголял. Я даже спрятала улыбку, когда среди его отдающей рыжиной бороды разлился алый румянец. Вот поди пойми. От слов моих смутился или рассердился, что указываю?

Как бы то ни было, а облачился он вовремя. Только снял передник и голову через рубаху просунул, как в кузню ввалился Микула.

Я зубами скрипнула. Амбре барматушное разлилось в воздухе.

Ох, чую, сегодня что-то точно будет… и вовсе не только разговор.

Гаврила, глядя на пришедшего, только зубами скрипнул и вздохнул. Прямо так тяжечко, что мне совестно сделалось. Вот ведь жил себе человек, тихо-спокойно, а тут я на него свалилась со своим прихвостнем и другими непотребствами.

— Даренка! — прорычал Микула неровным голосом. Взглядом мутным обвел кузню и на меня уставился. Прищурился еще. Точно иначе видел плохо. — Опять ты тут!

Я ждала, что он еще и икнет для полноты картины. Вот прям так оно и просилось. И вот с одной стороны не по себе делалось, все ж здоровенный он был, а с другой, ну донельзя комичная ситуация складывалась.

Нет, ну вот чего он ко мне прицепился? Не уж-то других вдовых баб нет на деревне? Вроде здоровый детина, ручищи вон, косматый, как тут любят, борода есть. Еще и с приказчиком водится.

— И что с того? — спросила я, а сама шажочек-другой от него подальше сделала. Мало ли что этому дурню в голову взбредет? — Барин дал добро, чтобы мастерить мою задумку. Вот мы тем и занимаемся.

Микула шагнул вперед, пошатнувшись. Глаза его, мутные от браги, стали вдруг подозрительно ясными.

— Занимаетесь? — зашипел он, вытянул еще перст свой карающий в мою сторону. Ох, совсем из ума выжил. Вот и жалко его с одной стороны, а с другой себя еще жальче. — Совсем из меня дурака делать решила? А то не знаю я, чем баба с мужиком наедине заниматься могут! Видел вчера!

Мы с Гаврилой переглянулись. Я удивленно, точно сама у него интересовалась, что ж мы тут вчера такого делали. Гаврила — сердито. Разборки все эти у него чай в печенках сидели.

— Каждый в меру своей испорченности мыслит, — фыркнула я. Гаврила пока в стороне стоял, но я уж замечала, как он сопеть стал. И как взгляд быстрый бросил на молот, что остался лежать на наковальне.

Охо-хо, вот такого тут точно не надобно.

— Шел бы ты, Микула, по добру — по здорову, — тихо и холодно проговорил Гаврила. Я щеку изнутри прикусила. Вступился? Или просто устал от брехливого этого засранца.

— А ты не лезь! — рыкнул Микула, приближаясь ко мне. — Я к ней пришел.

И вдруг меня за руку как хватит повыше локотка. Я поморщилась, но вырываться не стала. Незачем пока провоцировать. И не токмо его самого, но и Гаврилу. Коли начну сопротивляться и полудраку затею, что из этого выльется?

— Сколько можно бегать от меня, Дарена? — он к моему лицу придвинулся, а я отвернулась, поморщившись. Запашок был не самый приятненький. — Вдовая баба не должна одна куковать. Негоже это. Особливо, когда кандидаты есть.

— А ты мне не указ, Микула. И никакой не кандидат, — ответила твердо, хоть внутри все похолодело. — Я сама решу, когда и за кого мне идти.

— Решит она! — загоготал Микула. — Да ты крепостная! Что ты можешь решать? Вот я с приказчиком уже обговорил, он не против нас повенчать.

— Да ты пьян в стельку! — возмутилась я. — Какой приказчик? Какое венчанье? Да я скорее в реке утоплюсь!

Сказала быстрее, чем подумала. И резковато, должно быть. Вон как лицо Микулы побагровело. Он дернулся ко мне, сжал пальцы на локте так крепко, что я вскрикнула.

— Дурная баба! Я тебе честь оказываю, в дом свой зову, а ты нос воротишь! Да еще с кузнецом этим хороводы водишь!

— Отпусти! — я дернулась, но хватка у него была железная.

— Пойдешь со мной сейчас же. Разговор у нас будет, — прорычал Микула, потянув меня к выходу.

И тут между нами как тень выросла высокая фигура Гаврилы. Огромная ладонь кузнеца легла на запястье Микулы, сжимая его с такой силой, что тот охнул и разжал пальцы.

— Она сказала — отпусти, — произнес Гаврила тихо, но в этой тихости было столько угрозы, что даже мне стало не по себе.

Едва Микула от меня отцепился, Гаврила его руку отшвырнул. Да так, что гад этот пьяный еще и пару шажков назад сделал.

— Ты что ж, кузнец, бабу мою защищать вздумал? — Микула еще хорохорился, плечи вон как выровнял, грудь колесом выпятил, и челюсть нижнюю тоже. Видать, пытался выглядеть грозно.

— Она не твоя баба, — так же спокойно ответил Гаврила. — И никогда твоей не будет, коли сама того не захочет. Али не знаешь, какие у нас на селе порядки?

Микула скривился, словно от зубной боли.

— Так-то оно! Сразу видно, сам на нее виды имеешь! Думаешь, я не вижу, как вы тут уединяетесь?

— Мы работаем, — процедил Гаврила. — Мы делаем то, что барин велел. А ты мешаешь. Иди проспись.

— Не уйду без нее! — Микула вновь потянулся ко мне, но Гаврила встал между нами, грудь к груди с противником.

— Уйдешь, — сказал кузнец так уверенно, что даже я поверила.

Микула резко дернул кулаком, целясь Гавриле в лицо, но тот, словно ожидал этого, перехватил его руку в воздухе. Сжал так, что что-то хрустнуло.

Микула охнул. Я едва не присела.

— Слушай меня внимательно, Микула, — голос Гаврилы стал еще глубже. И нотки в нем зазвучали вовсе иные. Опасные такие, с угрозой уже откровенной. — Ты сейчас уйдешь отсюда своими ногами. И больше никогда не будешь донимать Дарью. Никогда. Понял меня?

— А не то что? — процедил Микула сквозь зубы. Вырваться он не пытался, хотя видно было по сбледнувшему лицу искаженному, что от боли едва не корчится. Умудрился еще и чуть вперед податься. Но ежели росту он был Гавриле почти вровень, да и по ширине плеч мало уступал, то вот в стати…

Было в Гавриле что-то фундаментальное, недвижимое. Что взглянешь раз на обоих и сразу ясно становится, кто из них в прямом-то столкновении в выигрыше останется.

— А не то в следующий раз я не просто твою руку перехвачу. Я ее сломаю, — тихо пообещал Гаврила. — И лицо твое перекрою так, что родная мать не узнает. А теперь — вон отсюда.

Он отпустил руку Микулы и слегка подтолкнул его к выходу. Тот отшатнулся, потирая запястье, злобно зыркнул на меня, потом на Гаврилу.

— Это не конец, — прошипел он. На пол сплюнул. — Ты еще пожалеешь, кузнец. И ты тоже.

Последнее уж ко мне обращалось.

— Прочь, — повторил Гаврила. Не вымолвил, а пророкотал. Точно тучи грозовые столкнулись.

Когда дверь за Микулой закрылась, я выдохнула и прислонилась к стене. Руки мои дрожали. Да и не только они.

Не привыкла я к такой откровенной агрессии. Чтобы вот так свободно свою силу на меня проявляли. Все ж общество, к коему я была привычна, советское-светское. Там, быть может, и позволяли себе такое за закрытыми дверями, но я в такие переплеты никогда не попадалась. Мужчины мне в жизни встречались мягкие и воспитанные. Со мной всегда почтительно обращались. Коли то, конечно, не начальники были… Но и те разве что словом могли угрозу какую посулить. А тут?

Кожа от пальцев забулдыжных до сих пор горела. Осознание пришло в полной мере, какой занозой Микула может статься. Словами простыми не проймешь его. Жаловаться идти?

— Спасибо тебе, — прошептала я, поднявши взгляд на Гаврилу.

Гаврила повернулся ко мне, и лицо его в отблесках угасающего горнила казалось вырезанным из камня. Во взоре плескалось отражение пламени, от чего у меня внезапно дух перехватило.

Но вот он брови свел сурово и очарование момента все мигом улетучилось.

— Не благодари, — покачал головой сердито.

Я примолкла. Сердится. Как пить дать — сердится. И что втянут оказался во все это. И на меня, и на Микулу.

Но что тут попишешь. Я от своих целей в угоду какому-то пьянчуге отказываться не собиралась. И пусть бы перед Гаврилой совестно, что втянула его, а все ж так, как должно быть.

Он подошел ко мне. И мне пришлось немало самообладания приложить, чтобы на месте остаться. Злость-то в нем все еще клокотала, вестимо. Брови вон как сдвинул.

Но он вдруг ухватил меня за руку. Мягко так, чего ну никак от ручищ его огромных не ожидалось. Рукав вверх потянул, до самого плеча почти задирая, благо тот свободного совсем крою. Локоть мой к свету потянул.

— Больно? — а сам ощупывает.

— Переживу, — отмахнулась я, борясь со странным диссонансом от сего прикосновения. Огромный, как медведь с его лапищами, а касается вон как мягко.

Еще пуще стало неловко. Во рту пересохло мигом.

— Приложи холодное, — отсоветовал он все так же угрюмо. — Завтра меньше болеть будет.

Он осмотрелся, нашел какую-то медную пластину и мне к коже ее пристроил. Я зашипела от холодного касания, но подхватила.

— Спасибо, — улыбнулась ему. А после губы еще шире потянулись сами собою от одной мелькнувшей мысли. Ее-то я и озвучила: — А знаешь, кажется, ты первый раз сказал мне больше двух предложений подряд.

Борода вкруг рта Гаврилы едва заметно дрогнула. Брови все ж разошлись от переносицы.

— Не привык попусту языком молоть.

— А зря, — улыбнулась я. — У тебя это неплохо получается.

Гаврила покачал головой, выдохнул, точно тур перед забегом.

— Дарена, — он снова сделался серьезным. — Этот Микула, он опасен. Не ходи больше одна по селу. Хотя бы пока все не уляжется.

— Я не боюсь его, — фыркнула я упрямо. И ведь брешила, оба мы понимали. Да только и у меня кой-какая гордость имелась.

— А стоило бы, — отозвался Гаврила почти обреченно. — Я провожу тебя до дома. И завтра встречу у прачечной.

— Это еще зачем? — пришел мой черед удивляться. Разве ж станет Микула при чужих людях на меня столь откровенно бросаться?

Но тут же встала передо мной сцена из людской. Станет. Еще как станет.

— Мельницу осматривать пойдем, — напомнил Гаврила. — Барин же велел.

— Ах да, — кивнула я. — Мельница.

Гаврила накинул на плечи кожаный жилет, забросил в горнило еще угля и жестом пригласил меня к выходу.

— Идем. Поздно уже.

Когда мы вышли из кузни, ночь уже кутала село тьмой, в которой лишь кое-где мерцали огоньки в избах. Но рядом с молчаливым кузнецом мне почему-то не было страшно. Наоборот, впервые за долгое время я чувствовала себя защищенной.

Странно. Никогда бы не подумала, что буду благодарна Микуле. Ведь если бы не его пьяный визит, я бы так и не узнала, какой Гаврила на самом деле. И что он готов встать на мою защиту.

А может быть, узнала бы. Просто немного позже.