Глава 15

Поскольку на сегодня час уж был поздний, а у барина еще дела намечались, решено было отложить прочие обсуждения до завтра.

— Да, не думал я, что все прям так завяжется, — задумчиво протянул Семен Терентьевич, провожая нас из дому. — Как же ты теперь выкручиваться станешь?

Мы шли все втроем, уж спускались по крыльцу служебного выхода.

— А что же мне выкручиваться? Есть работу, кою надобно сделать, — я плечами пожала. — Возьмем да сделаем. Тем более, что барин еще и подарок обещал, если все сладится.

Александр Николаевич и правда под конец разговора пообещал обдумать, сколько нам за работу выделить. И чего именно. Я-то и не знала, как тут с этим обстоит, но себе галочку поставила мысленную — разобраться.

И так легко сделалось после осмотра мельницы и этого разговора, точно гору с плеч сняла. Теперь я собой стать смогу, а не чужой судьбой прикрываться. Мне как воздух нужна была вся эта деятельная деятельность. Проектировать, продумывать, воплощать — это было в моей природе.

Стоило отдать судьбе должное, что она поселила меня именно сюда, к такому прогрессивному барину. А могло ведь и иначе сложиться. А ну как попала бы к какому-нибудь узурпатору, что и головы поднять не позволит, вот и сидела бы. Либо битая, либо прибитая… Голос новаторский, его-то поди приглуши.

Гаврила, по другую сторону от меня идущий, вздохнул по медвежьи. Я и на него покосилась. Да что они в самом деле так переживают?

— Сделает она… — Семен Терентьевич цыкнул языком. — Это тебе не картинку выдумки нарисовать мелком. Барин же с тебя чертежи потребует грамотные.

Я молча улыбнулась. Ну и пусть требует. Уж я-то ему начерчу, как надобно.

Тут, конечно, могут мысли возникнуть, откуда я все сие ведаю. Но мало ли чем меня озарило в последней беде? Да и народ, он такой, дай повод для сплетен, а они сами все придумают. Потому и решила я отпустить ситуацию. Барин на моей стороне, похоже. По крайней мере никакой угрозы я от него не ощущала. Интерес разве только. Да и самой уж любопытно стало, куда все это привести может.

Мы уже прошли барский двор, миновали конюшни, где лениво перекрикивались конюхи, готовившие лошадей на ночь. От свежего сена пахло так сладко, что я невольно замедлила шаг, вдыхая полной грудью. Хорошо-то как! Воздух здесь иной, не то что в моем времени — чистый, напоенный ароматами трав и цветов.

— Ты, все ж-таки, осторожней будь, — вдруг сказал Семен Терентьевич, глядя куда-то в сторону. — Барин-то он добрый, это, я погляжу, ты раскусила. Но и требовательный. Коли что не так выйдет...

— А чего ж ему не так выйти? — я с любопытством взглянула на приказчика. — Мы ж не одни делать станем. И Гаврила в механике смыслит.

Гаврила хмыкнул.

— Я в железе смыслю, не в механике, — проворчал он своим басом. — А тут дело тонкое.

— Вот-вот, — подхватил Семен Терентьевич. — Барин-то, он ученый. Книжки немецкие читает, про машины разные. А ты...

— А я что? — я вскинула подбородок. — Думаете, коли я баба, да еще и прачка, так в голове у меня пусто?

Приказчик закашлялся, явно подавив желание что покрепче высказать. А вот Гаврила снова бросил на меня один из тех своих взглядов, от коих нутро переворачивалось. Будто видел насквозь.

— Не в том дело, — продолжил приказчик. — Мало ли что привидится тебе в голове, уж к этому-то привыкли. А как до дела дойдет?

— А вот как дойдет, там и посмотрим, — мне словно вызов бросили снова. Спева Александр Николаевич, теперь вот Семен Терентьевич. Ну ничего, уж с мельницей-то я справлюсь, посмотрят еще.

Приказчик еще что-то повздыхал, Гаврила ему вторил угрюмым сопением. Я же налегке направилась в село.

— Доброго вечера, — попрощалась напоследок. Гаврила меня проводить дернулся, но я отмахнулась. Тут пройти-то всего ничего, да и людей еще на улице полно. А про нас с ним и так уж судачат.

В спину мне взгляды не то осуждающе, не то недоуменные впились. Ну и пусть. Я ж блажная. Аж веселость какая-то неуемная проснулась. Не хватало еще обернуться и язык этим двоим смурным сопунам показать. Но я сдержалась. Но мысли этой улыбнулась.

По селу пока шла, решила, что по пути как раз дом Виталины, может, с ней поговорить удастся, чтоб без лишних ушей. Уж очень мне захотелось поболтать с тем, кто меня осуждать и отговаривать не пытается.

Но уже на подходе к дому подружницы, поняла — что-то не то.

Виталинка сидела на лавочке под окном. С ней рядом — маменька, обнимает, по голове гладит. А Витка плачет, платком слезы утирает. С головы его даже стащила, коса растрепалась.

Я недоуменно поспешила к ним.

— Вита? — позвала ее через заборчик. Та голову вскинула, меня углядела и еще шибче плачем зашлась. Маменька ее снова утешать взялась.

Меня холодом пронзило. Если при моем появлении она еще больше плачем зашлась, значит моя вина в том есть? Али превратно себе толкую?

Как бы то ни было, маменька меня прочь гнать не торопилась, потому я поспешила к калитке, толкнула ее, а после по тропочке прямо к девице.

Что ж такое случилось?

— Витушка, что случилось-то? — спросила я, опускаясь на лавку рядом с ней.

Виталина только громче зарыдала, уткнувшись в платок. Евдокия Степановна, маменька ее, погладила дочу по спине и посмотрела на меня с горестным вздохом.

— Сердце девичье разбилось, — пояснила она. — Ты уж утешь ее, Дарена. Может, тебя послушает.

Я кивнула, хотя и не шибко понимала, в чем тут дело. Но Евдокия Степановна, показалось мне, что даже с каким-то облегчением, поднялась и ушла в дом. Я приобняла девчоночку за плечи.

— Вита, ну что стряслось-то? Кто тебя обидел?

Виталина подняла на меня заплаканное лицо. Глаза ее, обычно ясные да веселые, сейчас покраснели и опухли от слез.

— Сваты приходили, — всхлипнула она. — К Матрене Филипповой. От Кузьмы.

— От какого еще Кузьмы? — не поняла я.

— Да с кухни который! — всплеснула руками Виталина, точно это очевидно было, а я глупости спрашиваю. — Ну, тот, что хлеб печет у барина. Молодой, да статный такой. Помнишь, на Троицу с нами хороводы водил?

Я смутно припомнила широкоплечего парня с кудрявой шевелюрой. А после смекнула, что о нем-то Витка и говаривала уж прежде с этаким придыханием. Тот тоже, как мимо прачечной ходил, все ее глазами выслеживал, улыбки дарил. А теперь что, стало быть, к другой сватов отправил?

— Ты из-за этого так убиваешься? — осторожно спросила я. — Приглянулся он тебе?

Виталинка горестно кивнула, вытирая слезы.

— Еще как приглянулся! Третий месяц уж встречаемся украдкой, — вот тут я едва рот не раскрыла. Это Витка-то? Тайком? Да, плохо я пока ее знаю, видать. — Он мне и цветы полевые носил, и яблоки из барского сада. Говорил, что я девка ему по сердцу... А теперь вон как вышло! — и она снова залилась слезами.

— Погоди, Вита, — я пыталась разобраться. — Если между вами все ладно было, чего ж он к другой сватов заслал?

— Сам-то он, может, и не хотел, — всхлипнула Виталина. — Да только родичи его всем заправляют. Матрена-то из семьи зажиточной, у отца ее хозяйство ого-го. А я что? Маменька да братец малой. Приданое всяк беднее будет.

Я задумалась. Как-то дурно выходит, и правда.

— А сам Кузьма? Что говорит?

— Да как я узнаю? — вздохнула подруга. — Сегодня только о сватах прознала, а к нему не побегу же! Не по-девичьи это, да и людей постыжусь. А он... он, верно, и не подойдет теперь. Раз уж сваты к Матрене ходили — значит, все решено.

Я погладила ее по растрепавшейся косе.

— Не плачь, Витушка. Может, все не так, как кажется. Ежели он тебя любит, то и свататься должен к тебе, а не к этой... как ее...

— Матрене, — хлюпнула носом подруга.

— Вот-вот, к Матрене этой. А ежели не любит, так и плакать о нем нечего.

Но мои слова только усилили плач страдалицы.

— Ох, Даренушка, легко тебе говорить! А как же мне теперь? Я ж его всем сердцем полюбила. Коли ты любила хоть раз, то поймешь.

Я вздохнула. В своей прошлой жизни любила ли? Да, пожалуй, думала, что любила. Как и многие — до первой серьезной ссоры. Но как объяснить это Виталине? Для нее любовь — это на всю жизнь, как в сказке.

— Давай-ка вот что, — решилась я. — Утри слезы и спать ложись. А я завтра разведаю, что к чему. И не нужно, чтобы весь двор видел твои красные глаза.

— Да как разведаешь? — недоверчиво спросила Виталина.

— А вот это уж моя забота, — улыбнулась я хитро.

Виталина вытерла слезы и посмотрела на меня с надеждой.

— Правда разузнаешь?

— Правда-правда. А теперь марш отдыхать! Завтра работы полон день, да и мне еще с мельницей возиться. Вот прачечной свидимся и все расскажу. Утром не жди меня на дороге.

Я еще немного посидела с Виталиной, утешая ее как могла, а после отправилась домой. В голове уже созрел план. Семен Терентьевич, как приказчик, всегда знал обо всех сватовствах — ведь крепостные без его ведома и жениться-то не могли.

Спозаранку я к нему и отправилась.

Семен Терентьевич, как я и рассчитывала, был ранней пташкой. Я застала его во дворе усадьбы, где он отдавал указания конюхам.

— Доброго утра, Семен Терентьевич, — поклонилась я.

Он обернулся, удивленно приподняв брови.

— И тебе доброго, Дарена. Что-то ты рано. Неужто с мельницей какие мысли пришли?

— Это после обеда, — я головой покачала. — Есть еще другое дело... личного характера.

Приказчик отослал конюхов и повернулся ко мне.

— Ну, говори, что за дело такое, — а у самого в хитрых глазах уже интерес плещется. Да, вот вроде приказчик человек серьезный и строгий, а вон у самого как очи заблистали, когда интригой пахнуло.

Я приняла смиренно-несчастный вид, думала еще белы рученьки заломить, но решила, что это уже слишком.

— Правда ли, что вчера сваты от Кузьмы к Матрене Филипповой ходили?

Семен Терентьевич моргнул разок, кхекнул, явно раздосадованный моим вопросом. Ждал чего другого?

— А тебе-то что за печаль? Аль сама на пекаря виды имеешь?

— Не я, — покачала головой, сохранять театральную драму становилось тяжко. Хоть бы и репетировала в уме, как упрашивать его стану. Все ж не мое это. Выдохнула, и уже спокойнее ответила, по деловому: — Подружка моя, Виталина. Она по нем сохнет, а тут новость такая — вот и льет слезы.

— А-а-а, — протянул приказчик с пониманием, — вон оно что. Ну, сваты и впрямь были. Только не от Кузьмы.

— Как не от Кузьмы? — я не смогла скрыть удивления.

— От семьи его. Но не по Кузьме, а по его старшему брату, Фоме. Он в городе служил, недавно вернулся. Вот ему и присмотрели невесту.

У меня от сердца отлегло. Значит, Виталина зря убивалась!

— А сам Кузьма? Он, стало быть, еще свободен?

Приказчик усмехнулся.

— Свободен-то свободен, да только долго ли? Парень видный, работящий. Мать его уж и для него невесту приглядывает, все ко мне с пирогами захаживает, чтобы получше подсказал.

Я закусила губу. Надо было действовать быстрее, пока матушка Кузьмы не увела его от Виталины.

— Семен Терентьевич, а скажите... — я сделала вид, будто смущаюсь, — а ведь Виталина хорошая девка, правда? Работящая, скромная. И собой пригожая.

Приказчик прищурился.

— К чему клонишь, Дарена?

— Да все к тому же, — ой, была-не была. Ну их, все эти полунамеки. — Кузьма Витку мою привечает, цветы ей носит. И ей он люб. Так отчего бы им не сойтись? А свадьба в имении — оно ж и барину прибыль.

Семен Терентьевич задумчиво потер подбородок.

— Хм, может и так... Только сдается мне, мать Кузьмина зажиточную невесту хочет. А у Витки твоей приданого-то — кот наплакал.

— Зато руки золотые, — возразила я. — И нрав ласковый. А как она за меня вступилась перед всем народом? Коли за подругу горой, то какой верной женой любимому мужу станет? Да и барин, может, не поскупится на приданое, коли у нас с мельницей сладится. Я бы замолвила словечко.

Приказчик хмыкнул.

— Ловкая ты, Дарена. Все продумала, гляжу. А что мне с того будет, коли я похлопочу о твоей подружке?

Я едва не поперхнулась. Вот оно что! Семен Терентьевич хочет выгоду из этого извлечь. Ну приказчик! Хотя, наверное, я бы и разочаровалась в нем, коли б о том речь не зашла.

— А что бы вы хотели? — осторожно уточнила я.

Он усмехнулся.

— Да ничего особенного. Просто когда барин тебе за мельницу отблагодарит — не забудь и про меня. Я ведь тоже мог бы возразить против твоей затеи, а не стал. Так что... по-доброму-то мы с тобой квиты будем, коли я за твою Витку похлопочу, а ты потом и обо мне не забудешь при деле.

Я с облегчением выдохнула. Так вот в чем дело! Семен Терентьевич просто хотел убедиться, что и он что-то получит от нашего успеха с мельницей.

— Договорились, — кивнула я. — Так что насчет Кузьмы и Виталины?

— Ладно, — приказчик рукой махнул. — Потолкую с Кузьмой, да и матушке его намекну, что барин нашу Виталину отличает, приданое может хорошее даст. Там глядишь, и сладится дело.

— Спасибо вам, Семен Терентьевич! — я не смогла сдержать радостной улыбки.

— Да чего там, — отмахнулся он. — Сама потом Витке своей объяснишь, что к чему. Но пусть пока не радуется особо — всякое случиться может.

— Конечно-конечно, — заверила я его.

— Тебе в прачечную-то не пора?

Я поклонилась и поспешила по работе. А сама мысленно руки потирала. Лишь бы все ладно прошло! Вот и еще одна причина с мельницей все как следует устроить!

В прачечную я поспешала в приподнятом настроении. Пусть даже и придется держать в уме долг перед Семеном Терентьевичем, но все одно — радость от Виталининого будущего счастья сердце мое наполняла прямо солнечным светом. Понятное дело, что еще не все наверняка слажено, но теперь явно шансов у моей подружки куда боле, чем прежде.

Работа в прачечной шла своим чередом. Я в кои веки появилась даже чуть раньше положенного, чем заслужила одобрительный кивок от прачечной старшой, Матрены Кузьминичны. Старуха была строга, но справедлива. За дело ругала, за старание хвалила. Правда, лишь взглядом да скупым кивком, но и то хорошо.

— А ты чего такая довольная? — шепнула мне Глашка, тощая белобрысая девица, подавая охапку мокрого белья. — Виталина с утра чуть не плачет, а тебя, гляжу, распирает. Небось ее горе — твоя радость.

— Язык-то прикуси, — шикнула я, принимая стопку. Говорить о Виталининых делах при всех не собиралась. А Глашка, так и вовсе первая сплетница на селе, только дай ей повод языком помолоть.

Но Глашка не унималась.

— Поди, опять со своими чудачествами к барину бегала, — хихикнула она. — Все грезишь вольную получить?

Я зубы стиснула и промолчала. Спорить с дурой — себя не уважать.

— Ну и молчи, молчи, — обиделась Глашка. — А только болтают, что тебя барин к мельнице приставил. Вот смеху-то! Баба, и такое дело!

— А ты бабу синонимом глупости-то не делай. По себе не суди, — вырвалось у меня. Еще и слово пристроилось такое не крестьянское. Ай, ну и пусть. — Я может, и другому обучена.

Глашка аж задохнулась от возмущения. А я, схватив белье, поспешила к веревкам. Тьфу, не удержалась! Зато злость выплеснула, а то пристала ведь!

Как назло нас с Витой сегодня в разные задачи поставили. Она за глажку взялась, в соседнем помещении. Потому свидеться удалось только к обеду.

Подружка выглядела все такой же печальной, хоть и не плакала уже. Она лишь иногда тяжко вздыхала, отчего мне так и хотелось поскорей обрадовать ее. Но я решила обождать обеденного перерыва, когда сможем поговорить без лишних ушей.

— Ну что, Вита? — мы наконец устроились под старой ивой у ручья с нехитрой снедью на салфеточке. — Так и будешь убиваться?

Она пожала плечами, поковыряла корочку хлеба. Видать, не шибко надеялась, что я и правда чем помочь смогу. А я-то думала, она расспрашивать станет, что да как мне удалось.

— А что мне остается? Не пойду ведь я сама к нему... Да и не о чем теперь говорить.

Я загадочно улыбнулась.

— А вот и есть о чем. Ты ешь давай, а я пока расскажу кой-чего интересного.

Виталина подняла на меня покрасневшие глаза.

— Ты что, узнала что-то? Говори скорей! Только не шути, Даренка.

Я оглянулась — не слышит ли кто, хоть и знала, что остальные прачки разбрелись кто куда. Кто домой на обед побежал, кто с другими девками под навесом устроился. Кто в людскую ушел.

— Сватались-то не от Кузьмы вовсе, — сообщила я негромко, точно мы заговорщицы какие. Еще и склонилась поближе к Вите. — А от брата его старшего, Фомы. Тот в городе жил, а сейчас вот вернулся.

Виталина даже ложку выронила, меня за руку ухватила.

— Да ну! Не может того быть!

— Может-может. Я сама у Семена Терентьевича выведала. К тому ж, мы с ним сговорились кое о чем...

— О чем еще? — Виталинка вся вперед подалась. В глазах — надежда плещется. — Дарена, не томи!

Я улыбнулась. Впервой за весь день на лице девчушки появились краски, глаза заблестели.

— Семен Терентьевич обещал поговорить и с Кузьмой, и с матушкой его. Намекнуть, что ты девка пригожая, работящая. И что барин, ежели дело сладится с мельницей, может и приданым тебя одарить.

Виталина всплеснула руками.

— Какое такое приданое? Откуда?

— А это уж моя забота, — подмигнула я. — Барин мне вроде как награду обещал, коли мельница заработает. Вот я и поделюсь. Что мне, жалко для подруги? Ты меня сколько поддерживала. И вступиться не струсила перед Микулой.

— Ой, Дарена! — Виталина бросилась мне на шею. — Ну что за человек ты! Столько для меня делаешь!

— Да будет тебе, — я чуть смущенно высвободилась из ее объятий. — Подруги же мы. Вот только Семен Терентьевич сказал, чтоб ты покамест не радовалась шибко. Мало ли что случиться может. Может, Кузьма твой и вправду на другую заглядывается?

— Нет! — Виталина решительно мотнула головой. — Он же мне намедни говорил, что хочет со мной жизнь связать. Только мать его все против. Мы, мол, бедны, и брать от нас нечего.

— Ну вот, значит, коли мать уговорить, то все и сладится, — я поднялась, отряхивая юбку. — Давай-ка заканчивай обед, и снова за работу. А я после прачечной к барину пойду, насчет мельницы.

— Удачи тебе, Дарена, — Виталина светилась от счастья. — И спасибо тебе, от всей души!

Остаток дня пролетел как один миг. Я все думала о том, что предстоит говорить с барином, как объяснять ему свои идеи по мельнице. Наконец, когда последняя рубаха была развешана сушиться, старшая отпустила нас.

Простившись с Виталиной, я поспешила к барскому дому. Теперь, когда для подруги все устроилось, можно было сосредоточиться на главном — мельнице. Ведь от нее теперь зависело не только мое будущее, но и Виталинино счастье.

Только отойдя от прачечной я встретила Гаврилу. Совсем позабыла, что он меня провожать намеревался. А сам он, видать, тоже только что освободился — рубаха была чистая, волосы приглажены, но борода все равно топорщилась рыжим огнем.

— Ну что, готова? — пробасил он уж привычно-спокойственно. Глядит прямо, брови хмурены. Но теперь-то я знала, что он завсегда такой.

— А что тут готовиться? — усмехнулась я. Все они, видать, боялись, как я с чертежами обращаться стану. Как их вовсе создавать намерена, будучи прачкой. А я и не переживала. Главное механизм как следует продумать. Я его, конечно, разглядеть-то успела, но все ж опыт по мельницам у меня будет впервой.

Гаврила только головой покачал, да бородой шевельнул. Видать, губы поджал недовольно.

Ну да ничего, скоро все вы малех очухаетесь. Боле свои навыки я сдерживать не собиралась. И будь, что будет.