Глава 16

Мы подошли к служебному ходу в барском доме. Я уж смекнула, что через главный частить не стоит.

Семен Терентьевич встретил нас у самого порога. Вид у него был недовольный, будто кислого хлебнул.

— Ну наконец-то! — проворчал он, оглядывая нас с ног до головы. — Я уж думал, вы до ночи тянуть станете. У меня, значит, дел других и нету, как с вами возиться?

— Сказано было — прийти после работы, — пожала я плечами, — вот мы и пришли.

— После работы, после работы, — передразнил приказчик раздраженно. Вот, видать, человек-настроение. Что-то не задалось у него днем? Утром-то вроде нормальный был. — А время-то какое? Ужин скоро. Александр Николаевич с сестрицей трапезничать будет, а вы тут со своими затеями.

— Сами звали, — буркнул из-за моей спины Гаврила.

Приказчик только рукой махнул.

— Ладно, пойдемте уж. Барин в кабинете ждет. И, Дарена, ты это... поаккуратней в разговоре-то. Не забывайся.

Я усмехнулась. Вот вечно они меня одергивают, будто я какая невоспитанная. А сами потом удивляются, что из меня порой словечки выскакивают не по-крестьянски.

Да любому бы надоело! Я уж и так мыслям течь позволяю, как ежели и сама бы крестьянкой росла, да и в слух так же молвлю. Спасибо памяти сего тела. Иначе б меня точно куда-нибудь бы сдали. Попробуй, поди, постоянно за языком следить и не позволять привычной благовоспитанной и заумной местами речи наружу носу не казать. А так само выходит. Правда все равно замечать за собой стала, что как привычного прежнему миру касаюсь, то и думать иначе хочется.

— Само собой, Семен Терентьевич, — кивнула я покладисто.

Семен Терентьевич покачал головой и повел нас через дом. Мы прошли мимо парадной залы, поднялись по лестнице на второй этаж. Путь мне уже казался почти привычным. И вправду же, зачастила. Другие-то крестьяне и вовсе могут за всю жизнь в барский дом не попасть. Я уже как на работу сюда шастаю.

— Стучите и входите, — кивнул приказчик на дверь в конце коридора. — А мне еще работы по горло. Расчеты за неделю закончить надо, а то барин осерчает.

И не дожидаясь нашего ответа, двинул прочь по коридору, бормоча что-то о странных барских причудах и о том, что баба с чертежами — это уж совсем ни в какие ворота.

Я переглянулась с Гаврилой. Тот нахмурился, но кивнул на дверь, мол, давай, стучи.

Я расправила плечи, поправила платок, пригладила выбившуюся из-под него прядку, и только потом решительно постучала.

— Войдите! — раздался голос барина.

Я толкнула дверь и переступила порог. Александр Николаевич по своему обыкновению сидел за столом с кипой бумаг.

— А, мои умельцы! — он отложил перо и поднялся нам навстречу, улыбаясь своей елейной улыбкой. — Проходите, не стесняйтесь. Гаврила, ты можешь сесть вон там, — он указал на кресло у стены. — А тебе, Дарья, лучше здесь устроиться, — барин указал на стул подле стола. — Сейчас мы и поглядим, на что ты горазда.

Я присела на краешек стула, сложив руки на коленях.

— Вот, — барин придвинул ко мне лист бумаги и карандаш. — Давай, рисуй мне свою задумку. Как мельницу чинить собираешься.

Я взглянула на лист — он был размером с мою ладонь, не больше. Карандаш тоже был невеликий, хоть и остро заточенный.

— Александр Николаевич, вы меня уж простите за дерзость, — начала я осторожно, — да только как же я на таком клочке всю мельницу изображу с механизмом?

Барин поднял брови.

— А тебе что, больше места надо?

— Так мельница, она большая, — пожала я плечами. — Механизм сложный. Кабы я игрушку какую рисовала, то и этого бы хватило. А тут такое дело...

Гаврила за моей спиной шумно выдохнул. Видать, испугался, что я барина прогневлю. Но тот, на удивление, не рассердился, а только с большим интересом на меня глянул.

— Ты что, чертежи рисовать умеешь? — спросил он.

— Я же не знаю, как это у господ называется, — я скромно потупилась. — Но ежели потребно все точно изобразить, чтоб по рисунку работать можно было, то да, умею.

Александр Николаевич переглянулся с Гаврилой, и я заметила в его взгляде все растущий интерес.

— И что тебе для этого нужно? — спросил он.

— Ну... — я задумалась, словно вспоминая. Ну не стану ж называть инструменты нужные прямо в лоб? — Лист бумаги большой. Стол ровный... А, и еще та штука, — я показала руками круг, — которой круги ровные рисуют. И та, что углы меряет.

— Циркуль и транспортир? — барин уже не скрывал удивления. Брови на лице молодом вверх дернулись. А несколько прядок с челки на лоб упало.

— Не знаю, как оно называется, — я нарочито пожала плечами. Даже забавно это все было.

Александр Николаевич посмотрел на меня с явным сомнением. В голове у него ну точно не вязалось ожидаемое с действительным. Но все ж он поднялся и подошел к шкафу, отпер его маленьким ключом и достал сверху деревянный ящик. Внутри оказался целый набор инструментов — тут были и циркули разных размеров, и линейки, и транспортиры, и еще какие-то приборы, названий которых я даже не знала.

— Вот, — сказал барин, ставя ящик на стол. — А для чертежа...

Он подошел к другому шкафу и извлек большой лист плотной бумаги.

— Сойдет? — спросил он, расстилая его передо мной.

— Отлично, — кивнула я. — Только вот...

— Что еще? — барина явно забавляла ситуация.

— Простите, барин, но на коленках мне не нарисовать, — я смущенно улыбнулась. — Может, стол какой найдется?

Александр Николаевич оглядел свой кабинет. Его стол был завален бумагами, а других подходящих здесь не имелось.

— Пожалуй, нам лучше перейти в библиотеку, — сказал он после паузы. — Пойдемте.

Мы с Гаврилой поднялись и последовали за барином. Дверь в конце коридора вела в просторную комнату, чтобы уставлена книжными стеллажами. У окна имелась и пара мягких кресел и рабочий стол со стульями. Тут было светло и просторно, в самый раз для работы.

— Вот, — Александр Николаевич расстелил лист бумаги на столе и закрепил его по углам. — Теперь у тебя есть все необходимое. Давай, покажи, что умеешь.

Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Гаврила встал рядом, и оба уставились на меня выжидающе.

Я глубоко вдохнула. Ну, Дарена, думаю, пришло время показать, на что ты способна. Взяла в руки карандаш, оглядела инструменты, выбрала самый подходящий циркуль и примерилась к бумаге.

Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как муха о стекло бьется. Барин и Гаврила, казалось, даже дышать перестали, наблюдая за мной.

И я начала чертить.

Первые минуты работать было чутка нервозно. Уж больно остро ощущались взгляды обоих мужчин. Впрочем, всякий раз, берясь за такую работу, я всегда выпадала из реальности. Мозг автоматически переключался в режим "делай", и все сомнения отступали. Словно кто-то другой водил моей рукой.

Так и теперь вышло.

Начала я с того, что расчертила лист на квадраты — чтобы масштаб выдержать. Заметила, как барин подался вперед с явным интересом.

— Это для чего? — не выдержал он.

— Чтоб все ровно было, Александр Николаевич, — я даже не подняла головы. — Каждый квадратик — это сажень по жизни выходит.

Я принялась набрасывать общий контур мельницы — точно такой, как видела вчера. Сначала каркас, потом основание, крышу. Рисовала быстро и схематично, но при том, уверенно, словно всю жизнь чертежи делала.

Так-то в общем-то оно и было. Поди сдай проект новой раздаточной линии, не расчетрив ее вдоль и поперек.

— Гаврила, — вдруг сказал барин, — ты когда-нибудь видел, чтобы кто-то так рисовал?

Гаврила кашлянул.

— Не доводилось, — хрипло ответил он.

Александр Николаевич обошел стол и встал по другую сторону, глядя на меня в упор.

— И где ж ты этакому обучилась, Дарена?

Я подняла глаза, встретившись с его испытующим взглядом. Выдержала, хотя он точно камни мне на плечи оным накладывал. Хорошо еще, что я сидела при этом.

— Говорят, Бог дал, — ответила, вложив в голос всю крестьянскую простодушность, на какую была способна. — Всегда что угодно нарисовать могла, прям как вижу. А чертить... — я запнулась, подбирая слова, — да вот как после горячки было, так сны разные снились. И видела я во сне, как такое рисовать.

Барин прищурился, явно сомневаясь. Он ведь образованный человек, не какой-нибудь деревенский увалень. Поверит ли, что сон научил крепостную инженерным чертежам?

Я б точно не поверила.

— Продолжай, — только и сказал он. Но появилась в его взоре уж совсем иная острота.

Я вернулась к работе, стараясь не думать о том, как странно все это выглядит со стороны. Вычертила с помощью циркуля большое колесо, которое вода крутит, потом вал, шестеренки. Руки помнили, как это делается — пусть даже последний раз я держала в руках чертежные инструменты лет пятнадцать назад. А в этом теле и вовсе сего не было.

Гаврила подошел ближе, теперь нависая над плечом. Теплый такой, что меня аж обдало. И странно яблоками пахнуло. Впрочем его приближение почему-то меня слегка успокоило. Странное дело.

— Смотри-ка, — пробормотал он. — Тут ось-то сместилась. Я и не приметил.

— Верно, — кивнула я, добавляя пометку на чертеже. — И крепление разболталось. Вот тут, видишь? — я указала карандашом на точку соединения. — Его надо будет заново сделать.

Я так увлеклась, что даже забыла, что говорю с кузнецом на равных, будто он мой коллега по проекту. Александр Николаевич сделал шаг к стеллажу и оперся на него, внимательно наблюдая за нами.

Я продолжала чертить, добавляя детали. Большое водяное колесо, система передач, жернова... И при этом делала пометки, указывая, что нужно заменить, а что можно оставить. Писала как можно короче, печатными буквами, надеясь, что всякие “яти” в этих словах не надобны.

Впрочем, когда крестьянка впринципе знает буквы и цифры, коих знать не должна, правильность письма, думаю, в последнюю очередь будет волновать окружающих.

— Вот тут, — я очертила механизм подъема заслонки, — все проржавело. Надо новый сделать. А тут, — карандаш скользнул к системе шестерен, — если поставить зубчики чуть под другим углом, то и молоть сподручней будет.

Я вдруг поймала себя на мысли, что говорю умные слова вслух, и запнулась. Обернулась — и наткнулась на взгляд барина. Темно-карие глаза смотрели непроницаемо, словно он решал какую-то сложную задачку в уме.

— Ну что? — спросила я, пытаясь изобразить обычную крестьянку. — Худо вышло?

— Напротив, — медленно ответил Александр Николаевич. — До того хорошо, что мне интересно, не обучал ли тебя кто-то.

— Да кто ж ее обучит? — вмешался Гаврила, и я была ему благодарна. — У нас в селе грамотных не водится, кроме вашего дому.

Кажется, кузнец и сам готов был в затылке чесать, глядя на результат моих трудов.

— Я сирота, Александр Николаевич, — поддержала я кузнеца. — Мамка моя тоже прачкой была. Где ж мне учиться? Это уж Бог, видать, меня умом одарил. — Я стыдливо опустила глаза, надеясь, что выгляжу достаточно смиренно.

Понимала, что все это до ужаса рискованно. Что все непонятное в эти времена запрещали, изгоняли и с лица земли русской стирали в основном. Я-то и вовсе не человек ученый с именем громким. Но ведь почву прощупала сперва. Не должен барин меня под плаху отослать.

Я подняла на него взгляд. Александр Николаевич на меня в ответ уставился. Какое-то время молча мы мерились, но потом он взглянул на Гаврилу, и снова на меня, уже мимолетно. Подумал и кивнул, словно принимая какое-то решение.

— Ну что ж, — он снова скрестил руки на груди. — Продолжай. Я хочу видеть весь чертеж.

Я с облегчением вернулась к работе. В течение следующего получаса я методично прорисовывала все детали мельницы, те, что смогла разглядеть, и те, что по моему разумению там должны были находиться. Иногда Гаврила подсказывал что-то — несколько раз он даже брал у меня карандаш и поправлял какие-то мелочи, которые я описала неверно.

Странно, но казалось, будто мы работали вместе всегда. Я даже не заметила, как Александр Николаевич опустился в кресло, наблюдая за нами издалека.

Когда солнце начало клониться к закату, я наконец выпрямилась и облегченно выдохнула. Чертеж был готов — со всеми пометками и деталями.

— Вот, — я отложила карандаш. — Ежели по этому рисунку делать, то мельница снова заработает, да еще и лучше прежнего.

Александр Николаевич торопливо поднялся. Гаврила отступил от стола, давая барину возможность рассмотреть чертеж.

Барин долго разглядывал мою работу, водя пальцем по линиям, вчитываясь в пометки, сверяясь с каким-то внутренним знанием. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Скажи-ка мне, Дарена, — голос его был тих, но тверд. — Кто ты на самом деле?

Сердце мое дрогнуло. Вот она, расплата за хвастовство! Я решила прикинуться еще более наивной.

— Как кто? Прачка ваша, Александр Николаевич, — я даже голову склонила. — Я ж с детства тут, вы меня, может, и не помните, а я-то помню, как вы в село наведывались, когда еще батюшка ваш жив был.

Выражение лица барина стало еще более задумчивым. Он переглянулся с Гаврилой.

— У нее талант, барин, — сказал кузнец с неожиданной твердостью. Мне даже чуть странно показалось, что он так меня выгораживает. — Мозги ясные. Что ж теперь, талант-то прятать?

Александр Николаевич помолчал, затем кивнул.

— Сдается мне, Гаврила, что ты прав, — сказал он спокойно. — У нашей Дарены и в самом деле необычный талант. Что ж, тем лучше для всех.

Он повернулся ко мне.

— Мы в понедельник начнем работу над мельницей. За день я просмотрю твои... как ты их назвала? Чертежи? — в глазах его мелькнула усмешка. — А ты пока подумай, кого из мужиков стоит привлечь к работе. Такое дело в одиночку не осилить. Лесорубов я привезу, к сроку будут здесь.

— Да, Александр Николаевич, — я с облегчением выдохнула. Гроза миновала! — Все сделаем, как вы велите.

Барин сделал знак Гавриле, и тот подошел к нему. Они о чем-то тихо переговорили, пока я собирала инструменты. Затем Александр Николаевич хлопнул кузнеца по плечу и повернулся ко мне.

— Можешь идти, Дарена. А чертеж оставь, я еще посмотрю.

Я поклонилась и двинулась к двери. Краем глаза заметила, как Гаврила с сомнением посмотрел на барина, но тот кивнул, мол, иди.

Выйдя в коридор, я перевела дух. Кажется, пронесло. Но что теперь? Барин явно заподозрил неладное. Надо быть осторожнее. Или... а может, и не надо? Может, стоит хотя бы ему приоткрыть правду? Но нет, что за глупые мысли...

Я спустилась по лестнице, чувствуя странную смесь тревоги и удовлетворения. Еще никогда после попадания в это время я не ощущала себя настолько в своей стихии. Но вместе с тем никогда не была так близка к разоблачению.

Что ж, теперь только время покажет, как все обернется.

Во дворе уже смеркалось. Я потянулась, разминая затекшие плечи. От долгого сидения в одной позе спину ломило, но на душе было легко, будто груз какой с плеч сняла. Пусть барин и заподозрил что неладное, но вроде бы все обошлось.

Я уже собралась было домой, когда на крыльце позади послышались тяжелые шаги. Обернувшись, увидела Гаврилу. Он спускался, щурясь на закатное солнце.

— Уходишь уже? — спросил он, остановившись рядом.

— А что мне тут делать? — пожала я плечами. — Время-то уже позднее.

Гаврила почесал бороду, словно решаясь на что-то, а потом сказал:

— Пойдем, провожу. Негоже девке одной по сумеркам шастать.

Я хотела было сказать, что не боюсь, но вспомнила про Микулу и кивнула. Мы зашагали прочь от усадьбы, молча, пока не оказались на дороге, ведущей к селу. Никого вокруг не было — только звуки затихающего дня: стрекот кузнечиков, шелест листвы, где-то вдалеке собачий лай.

— Так кто ты такая? — вдруг прямо спросил Гаврила.

Я споткнулась от неожиданности.

— Ты о чем?

— Сама знаешь, — он остановился и повернулся ко мне. В сумерках его лицо казалось суровым, почти грозным. Глаза только поблескивали. — Видел я, как ты чертила. Это не талант. Этому учат в господских домах.

Я сглотнула вставший в горле ком. Вот и попалась.

— Да с чего ты взял? — попыталась отшутиться, но даже сама смекнула, что выходит уж больно натянуто. — Может, я и впрямь от Бога такой дар имею.

Гаврила покачал головой. “Хмф” его снова прозвучал сердито.

— Не юли, — осадил своим басом твердым. — Я не глупее барина, хоть и неученый. Господские чертежи в руках держал, когда для них железо ковал. И вижу, что ты не простая прачка. Может, беглая чья? От господ своих сбежала да у нас схоронилась?

Я опешила от такого предположения. Беглая? Гаврила думает, что я беглая крепостная от каких-то других господ?

— Да ты что?! — воскликнула я. — Какая еще беглая? Тут вся деревня знает, что я Дарена, дочь Никитки, что всю жизнь на барина стирала!

— А до горячки-то какая была, когда супружник твой жив был? — прищурился Гаврила. — Вот я и думаю... Какие б чудачества ты ни выкидывала, а разумом, уж прости, не блистала. Я ж тебя даже не узнал сперва, когда ты ко мне в первый раз в кузню заявилась. Держалась-то вовсе иначе, чем прежде, пусть бы и видел я тебя не часто. А теперь вдруг и машины выдумываешь, и чертежи рисуешь, и речь у тебя местами не по-нашему выходит.

Я прикусила губу. Ах, какая же я дура! Надо было тише себя вести! Но нет, решила выпендриться...

— Сам говоришь, что все до горячки. Уж сколько я всем говорила, что опосля последнего купания в речки, точно по новому голова заработала.

— Опять юлишь.

— Ой, ну тебя, — чуть раздраженно фыркнула я, хотя у самой поджилки все стянуло. — Что, теперь все это барину расскажешь?

Гаврила задумчиво поскреб бороду.

— А что рассказывать-то? Догадки одни. Да и ладно бы ты для худого дела свои умения применяла. А так... может, и на пользу все выйдет.

Я немного расслабилась. Кажется, кузнец не собирался меня выдавать... во всяком случае, пока.

— Тут вот еще одна закавыка выходит, — продолжил он, когда мы снова двинулись по дороге. — Барину-то нашему сейчас нельзя оплошать. И с мельницей в том числе.

— Это почему?

— Слыхала про Шаховского? — Гаврила покосился на меня. — Ну, помещика соседнего?

Я покачала головой. Кажется, до горячки Дарена не особо интересовалась господскими делами.

— Шаховской — сосед наш, верст на десять отсюда. Богатый, что твой царь. Все норовит наши земли к своим прибрать.

— И что, может? — я удивилась. Разве так просто забрать чужое имение?

— Долги, — коротко ответил Гаврила. — У старого барина, батюшки Александра Николаевича, долги были. А молодой барин, вишь, только-только управлять начал. Денег больших покамест нет. А Шаховской, он хитрый. Все ходит, зубы заговаривает, а сам, видать, только и ждет, когда имение с молотка пойдет.

— Так вот почему мельницу нужно запустить, — протянула я. — Чтобы деньги приносила?

Гаврила кивнул.

— Мельница — дело прибыльное. Весь округ к нам хлеб молоть возил. А теперь вон, к Шаховскому ездят, за пятнадцать верст! И денежки ему за помол платят.

Я присвистнула, но тут же осеклась. Не по-бабьи это — свистеть-то. Но Гаврила вдруг остановился и как-то странно на меня посмотрел.

— А ты случаем не от Шаховского здесь? — спросил он внезапно, и голос его резанул острым подозрением.

— Что?! — я аж поперхнулась от возмущения. — Да ты что такое говоришь?

— А что мне думать? — он шагнул ближе, нависая надо мной. — Чертишь как обученная, говоришь иначе, мысли у тебя не бабьи... А Шаховской, он хитер. Ему что стоит подослать кого, чтоб барину навредить?

— Да как тебе такое в голову пришло?! — я едва сдерживалась, чтоб не перейти на крик. — Я же мельницу хочу починить! Какой вред?

Возмущение мое ярко полыхнуло. Щеки прижгло со злости. Я со всем сердцем, во благо села, так сказать. На добрых началах! А меня в каком-то подлоге обвинить пытаются! Да и кто?! Гаврила? Я-то уж решила, что он мне станет каменной стеной, тем, кто поддержать всегда готовый.

Думала, на возмущение мое охолонится, но он упорно продолжил:

— А может, ты нарочно что не так начертила? Может, мельница из-за твоих чертежей вовсе не заработает, а только хуже станет? Или деньги уйдут, а толку не будет?

Я аж задохнулась от обиды. И ведь только что, казалось, мы с ним почти понимать друг друга начали! А Витка? Он про нее, конечно, знать не знал, но мне все равно обидно сделалось! Разве б стала я ее в это дело вмешивать, коли бы зла желала?

— Ты сам видел мой чертеж, — прошипела я. — Сам же сказал, что все верно!

Взгляды наши сошлись в нешуточном поединке. Снова внутрь меня заглядывал кузнец. Искал что-то в самой душе.

— Верно, — наконец, кивнул он. Даже немного плечи опустил и отступил на пол шажка. — Пока все верно. Но кто знает, что дальше... Шаховской, он жадный до чужого. И хитрый. Я вот что подумал — а что, если он прознал про тебя? Ты в уединении жила, на краю деревни. Что стоило ему к тебе кого направить, да натаскать на подобные рисования?

— Да не знаю я никакого Шаховского! — выпалила я. — Никогда его не видела! И ко мне не присылал никого! Абсурд какой, Гаврила! Ты сам-то слышишь, что говоришь?

Я от таких обвинений не то что опешила, в осадок выпала! Вот-те на! И это ведь еще додуматься надо!

— А блажь моя, что, сама собою на этом фоне рассосалась? Или он еще и денег вложил, чтобы меня вылечить? Али микстуру волшебную привез из-за границы?

Я сама уже на Гаврилу наступила. Но тот остался на месте недвижимый.

— Ладно, — выдохнул тяжко, точно это я его сейчас тут почем зря обвиняла, а не наоборот. — Может, и так. А только за тобой я приглядывать стану. Негоже барина подводить, особенно сейчас.

— Да следи сколько хочешь! — фыркнула я надменно, ступая дальше по дороге.

В молчании напряженном дошли до околицы, где тропинка сворачивала к моему дому, а дальше шла дорога к кузне.

— Спасибо, что проводил, — сказала, на кузнеца не глядя, все еще обиженная его подозрениями.

— Ты все ж не думай, что все такие понятливые. Раз уж умом Бог не обидел, так хоть будь осторожнее. И помни: коли задумала чего против барина нашего, я первый буду, кто тебя остановит.

— Не задумала я ничего такого, — процедила я сквозь зубы. — Сама в этом селе выросла, сам знаешь. Что мне от Шаховского-то?

Гаврила кивнул, постоял еще мгновение, словно хотел что-то добавить, но потом махнул рукой.

— Ну, бывай. Завтра встретимся, надо к понедельнику все продумать.

— Ага, — согласилась я. — До завтра.

Я смотрела ему вслед, пока высокая фигура не растворилась в сумерках. Потом медленно побрела к дому, размышляя о разговоре.

Так вот в чем дело! Он думает, что я могу быть подослана Шаховским, чтобы навредить барину. А я-то, глупая, уж размечталась, что он ко мне проникся уважением. Как же! Скорее, теперь он станет следить за каждым моим шагом, не доверяя ни единому слову.

И ведь как обидно — я действительно хотела помочь, сделать мельницу лучше прежней. А теперь что? Теперь каждое мое действие будет под подозрением.

Ну и пусть! Я ему докажу, что он ошибался. Мельницу мы восстановим, да еще как! И этот недоверчивый кузнец первый признает, что был неправ.