Глава 17

Утро выдалось на диво ясное и солнечное. Не в пример моему настроению. Я проснулась ни свет, ни заря, долго ворочалась, а после лежала, глядя в потолок. Все о вчерашнем размышляла.

Щеки снова начинало припекать, едва в голове эхом отзывались слова Гаврилы. Обвинения! И как он только решить мог, что я с этим неведомым мне Шаховским связана?! Ума не приложу. Надо ведь этакую историю придумать! Да Гавриле бы книжки детективные писать, там бы точно убийца был не садовник…

В конце концов поднялась я разбитая и сердитая. Принялась по хозяйству хлопотать, уборка-то завсегда успокаивает. Постаралась переключить мысли незваные. Сегодня ж еще выжималку надобно установить в прачечной, опробовать ее, наконец.

Я, признаться, волновалась. Одно дело — самой проверять или барину показывать, который в прогрессе кой-чего смыслит. Другое — людям все и сразу напоказ выставить. А уж тем более бабам, которые всю жизнь руками белье выкручивают. Еще и относятся ко мне не шибко с доверием.

С такими мыслями смурными я и собралась. Перекусила, вышла из дому. Утренняя роса еще на травке серебрилась. Солнышко вот лица моего коснулось, теплое. Точно по щеке погладило и нашептало чего ласковое. Выдохнула я ему в ответ. Воздух-то до чего здесь вкусный!

Даже остановилась ненадолго, на лес глядя. Лето было в разгаре, листва сочная, зеленая, в утренних лучах еще ярче кажется. Кукушка где-то в глубине леса счет ведет. Дятел постукивает. Стрекозы, кузнечики. А вон и белокрылая бабочка-капустница. И такая эта природа яркая, первозданная, умиротворенная, но при том деловитая! И пчелки трудятся, и жучок-червячок каждый по своему делу ползет. У каждого своя роль, свое дело и место.

Вот и у меня таковое имеется! И мне то лучше известно, как и что мне благо принесет!

С таким настроем решительным я по дороге и двинулась. Настроение мое немного выправилось.

Подходя к прачечной уж издалека увидала массивную Гаврилину фигуру. Он стоял у двери, рядом на телеге — наша выжималка, укрытая рогожкой. Вот ведь как мысли сходятся. Только подумала, что надобно сегодня испытать ее, а он тут как тут.

Заметив меня, он кивнул, но вчерашняя хмурость с лица его не сошла. Эх, видать, до сих пор меня в шаховских заговорах подозревает.

Ну и ладно, пусть себе. Дело покажет, кто я такая.

— Доброе утро, — поздоровалась я, как ни в чем не бывало.

— Доброе, — коротко отозвался кузнец. — Семен Терентьевич передал повеление от барина — с машиной закончить. Чтоб к понедельнику о мельнице больше думать.

И в глаза смотрит. Хоть не отворачивается.

— А чего стоишь? Матрены Кузьминичны нет еще? — уточнила, заприметив, что дверь в прачечную заперта.

— Никого нет, час-то ранний. Ключи приказчик выдал, — он достал из кармана связку. — Мы с тобой первей установим, опосля уж и прачки придут, проверять будем.

Кивнув, я помогла снять рогожку. Наша отжимная машина предстала во всей красе — два валика из твердого дерева, обтянутых плотно, рукоять для вращения, механизм, чтобы двигалось все слаженно. Все это крепилось на крепкой деревянной станине.

Гаврила отпер дверь и вкатил тележку внутрь. Тут уж я огляделась, прикидывая, куда б ее половчее поставить.

— Давай вон там, — указала на свободный угол рядом с деревянной лавкой, где обычно складывали выжатое белье. — Чтоб сподручнее было.

Гаврила кивнул, и мы приступили к установке. Работа споро пошла. Я держала, направляла, а он крепил и подкручивал.

Гаврила все пыхтел себе под нос. Видно было, как ему не нравится то, что мы тут делаем. Да того распыхтелся, что я-таки не сдержалась:

— Ну что ты все вздыхаешь?

Он на меня взгляд поднял, свой этот фирменно-тяжелый, “хмф” выдал и все ж ответил:

— Да вот жили прачки без этаких нововведений, работали. А тут мы им такую приблуду водрузили.

Я аж фыркнула и хмыкнула разом. Он не просто меня за шпионку Шаховского принимает, так еще и самих моих изобретений не понимает. Спрашивается, а чего тогда перед барином голову мою светлую нахваливал?

— Гаврила, ты вот кузнец, — начала я терпеливо, — тебе легко говорить. У тебя руки сильные, они для такой работы созданы. А у баб прачечных? Видал, какие мозоли да трещины на руках? А спины как болят эти тяжести таскать. Поди выкрути покрывало с барского дивана! Его и в четыре руки поднять тяжко.

Он нахмурился шибче, но промолчал.

— А вот эта штука, — я погладила выжималку, — поможет и белье быстрее выжать, да куда суше, и женщинам здешним труд облегчить. Чем плохо?

— А чем хорошо, что баб без работы оставишь? — возразил он. — Ежели эта твоя машина сама все делать станет, прачек меньше понадобится.

Вот казалось мне, что он на моей стороне, а как теперь зароптал, так глаза и открылись. Я аж рот приоткрыла от удивления.

— Не оставлю я никого без работы, — настояла я уверенно. — Просто у прачек будет время и на другие дела. Может, они больше белья постирают. Или лучше его вываривать станут да выбеливать. Или на другое что сил хватит.

— Все-то у тебя просто, — головой покачал. — А я видал уж, как одни меньшие перемены, к другим, большим, приводят. И не всегда сие благо.

Я хотела его уверить, что прослежу, чтобы моя машина именно что на благо сработала, но тут дверь прачечной распахнулась и на пороге появилась сама старшая, Мартена Кузьминична.

Ну что ж… Здравствуйте.

Старш ая остановилась в дверях. Лицо ее сперва показалось растерянным, видать не ждала, что дверь открытая, да еще и мы тут. А после как подобралась, как насупилась. Лицо ее строгое приобрело деловитое выражение.

— Это что здесь такое? — грозно вопросила она. — Что еще за диковина? И почему в прачечной моей кузнец орудует?

Я стойко выдержала ее первую атаку. Матрена женщиной была громкой, угрожающей, но ее натура мне уже стала понятна. Подмечала я и как она прачек меж работой распределяет, и как подсказывает как чего сподручнее. И как щелок разводит сама, чтобы ровно в той пропорции, что и белье отстирывает и руки до кости не разъест. И кипяток завсегда имелся, чтобы не в ледяной водице стирали. Так что может она и грозной была с виду, но о работницах под своим началом заботилась, как умела.

— Доброе утро, Матрена Кузьминична, — я поклонилась. — Барин разрешил нам поставить выжимную машину. Для белья. Схему из-за границы привез, вот приладили.

Я покосилась на Гаврилу. Он мою задумку понял. Рискованно, конечно, имя барина в это дело впутывать. Но схема у машины простая, что тут может не так пойти?

— Для белья, говоришь? — она подошла ближе, разглядывая устройство. Вот поди угадай, слова о барине ее успокоили, али и правда заинтересовалась. Но уж коли все ладно пойдет, я ей потом признаюсь тихонечко. — Это ж надо, до чего народ додумался. А как ею управлять?

Я прикусила щеку изнутри, чтобы улыбку и выдох облегченный не выказать. Подошла ближе и принялась объяснять.

— Вот сюда мокрое белье кладешь, аккурат промеж валиков, — показала я, после закрутила прижимную дугу. — Вот, как сжалось оно, начинаешь рукоять крутить. Валики вертятся, белье меж ними протягивается, вода выдавливается и вниз стекает. Белье выходит выжатое. А если несколько раз пропустить, так можно и почти сухое. И не шибко мятое.

Матрена осмотрела машину со всех сторон, покрутила за ручку, головой покивала.

— А ну как застрянет? Или порвется?

— Не застрянет, — тут уж и Гаврила подключился. Конечно, мастерил-то он, потому к делу сему тоже причастен и репутацию свои портить всяк не хочет. — Если тяжело пойдет, вот тут ослабить можно. Или вовсе вытащить.

Он показал, как управляться с прижимной дугой, чтобы валики разошлись обратно.

Страш ая покачала головой.

— Всю жизнь руками крутили, а тут баловство этакое, — протянула она, но скорее к себе обращаясь.

Гаврила на меня покосился, мол, “вот и я о том говорил”. Но я лишь глаза закатила.

Ничего, привыкнут.

В этот момент в прачечную стали подтягиваться и другие работницы. Сначала по одной, а после и всей толпой окружили диковинку.

— Это что ж такое? — спросила Глашка, тыча пальцем в машину. — Неужто правду говорили, что Дарена-то с кузнецом не милуется, а какую-то штуковину мастерит?

Гаврила ее взглядом пришиб, как та только под пол не провалилась? Вот ведь языкастая! Но ей все ни по чем! Суетится кругом, разглядывает, на тяжелый Гаврилин взгляд ноль внимания.

— Это — выжимная машина, — сообщила я собравшимся. — Белье отжимать.

— Ой, да куда нам такое, — рассмеялась одна из молоденьких болтушек. — Мы и так справляемся!

— Сначала пробуй, потом суди, — пробасил Гаврила.

Вот никак его не пойму. То наедине мне выговаривает, то при людях защищает и на мою сторону встает. Как сие понимать вообще? Голова ж скоро кругом пойдет.

На помощь нам пришла Виталинка. Она как раз вошла в прачечную и протиснулась сквозь толпу.

— Ой, Дарена! Это та самая, про которую ты рассказывала? — С радостью всполошилась она. На лице уже ни капли былой грусти. Похоже, и у ней все наладилось. И глаза, вон, не красные. — Дай-ка гляну!

Я с благодарностью ей улыбнулась. Что ж, теперь осталось прилюдно запустить и показать, как это удобнее, чем руками жамкать.

Я взяла одну из простыней, вместе с Витой мы быстренько организовали таз с водой, намочили ее. Девицы кругом все перешептывались, я то и дело слышала смешки из этой толкучки. Но Матрена наблюдала, не вмешивалась и не ругалась, потому и остальные не смели выказать недовольства, не решили еще всей гурьбой, как на сие чудо реагировать.

— Давай-ка, вот сюда, — кадку с простыней мокрой мы подставили под машинку. Я сложила ткань примерно пополам и заправила один край меж валиков, придавила дугой. — Вот так кладешь, а теперь…

Я крутанула ручку. Простыня поползла между валиками, а с другой стороны стала выходить заметно суше. Вода стекала обратно в лоток, а подсушенную часть Витка подхватывала. Мне подумалось, что надобно бы еще какую полочку приладить, чтобы тазик ставить, в коий отжатое будет складываться.

— Ишь ты! — воскликнула одна из прачек. — И правда отжимает!

Я усмехнулась. А то! И продолжила пропускать простыню, пока вся она не прошла через валики.

— Вот, — сообщила я не без гордости, протягивая, так сказать, готовый продукт, Матрене Кузьминичне. — Извольте пощупать.

Старшая взяла простыню, пощупала, в руках покрутила.

— Да-а-а, — неохотно протянула она, на меня взгляды задумчивые кидая, — и правда хорошо выжало. Руками бы так постараться пришлось. Но все равно на солнце вешать надобно.

— Конечно, — кивнула я. — Только теперь сушиться будет куда быстрее. Часа три-четыре и уж сухо будет. А как легко мы управились?

— И споро! — поддакнула Виталина. — Ой, а можно мне покрутить?

Я с готовностью уступила ей место.

— Глядите-ка, девоньки, — довольства у ней было не занимать. — Да тут и силы-то почти не надобно!

Постепенно и другие прачки стали подходить, пробовать. Кто-то еще ворчал, что лучше по старинке, стало быть, руками. Но большинство уже заинтересовались.

Даже Матрена опробовала.

— Ну, что я вам скажу, — подвела она после того, как сама пропустила через выжималку несчастную простыню. — Диковинка, конечно. Но рукам и впрямь легче. Тут только глядеть надо, чтоб ровно шло.

Я едва сдержала победную улыбку. Это была высшая похвала от смурной старшой!

Гаврила, видя, что его присутствие больше не требуется, откланялся. У него-то и своя работа имелась.

— Ну ладно, Дарена, — сказала Матрена, когда все прачки разошлись по своим местам и принялись за обычную работу. Меня даже по плечику похлопала. — Придумала ты штуку полезную, не спорю. Да только смотри, чтоб у барина из-за твоих выдумок беды не вышло.

Еще и пальцем погрозила назидательно.

— Какая ж беда от выжималки? — я поглядела на машинку. Теперь ей пользоваться станут, а ежели одной не хватит, так мы и вторую поставим.

— Да не от выжималки, — Матрена рукой махнула. — А от мельницы. Говорят, ты теперь за мельницу взялась.

Вот те раз! Все уже знают. Хотя разве ж в селе чего утаишь? На одном краю кто чего шепнет, на другом уже через минутку о том вслух говорить станут.

— Барин велел помочь, — я не стала отпираться. Вроде ж не секрет, так уж ладно. — Там дерево упало, все поломало.

— Помогать барину — дело правое, — согласилась Матрена, покивала. И словно бы иначе на меня поглядывать стала. Прежде-то строго и этак свысока даже, а теперь словно спеси в мою сторону поубавилось. — Да только не вздумай еще чего мудреного выдумывать. Мельница — дело серьезное. Испортишь — отвечать придется.

Нет, ну похоже сговорились они с Гаврилой! Что ж меня все обвинить пытаются, что я чего-то попортить собираюсь? Хорошо хоть здесь в шпионки не записывают.

— Да уж не испорчу, — заверила я ее. — Мы с Гаврилой все как следует сделаем.

— Ну-ну, — Матрена Кузьминична еще раз окинула взглядом выжималку. — Ладно, ступай к своей работе. А я на эту машину приглядывать буду. Мало ли, что с ней станется.

Я поклонилась и пошла к своему обычному месту, головой только качнула едва заметно. Вот ведь…

Ну и ладно. За работой отвлекусь. Мне сегодня нужно было не просто белье стирать, а еще и заплаты на некоторых кусках ставить. Работа кропотливая, но не сложная.

К полудню мы с нашей стиркой чуток припозднились — все то и дело отрывались, чтобы поглазеть на выжималку или попробовать еще разок пропустить через нее какую-нибудь тряпку. Однако Матрена Кузьминична, хоть и сама с интересом наблюдала за машиной, все же следила, чтобы работа не стояла.

Когда пришло время обеденного перерыва, я, как то уж было обычно, устроилась под старой ивой у ручья. Только собралась перекусить принесенной с кухни снедью, как ко мне подбежала Виталина. Глаза ее сияли, щеки раскраснелись.

— Дарена! Дареночка! — она плюхнулась рядом со мной, едва не опрокинув мой горшочек с молоком. — Ты не поверишь!

— Что такое? — улыбнулась я, глядя на сияющую подругу. Уж так точно лучше, чем когда у нее очи все красным красны и печаль со скорбью вселенской душеньку топят.

— Кузьма! — выдохнула она. Вроде и шепотом, а вроде и криком. Еще и за руку меня ухватила, в лицо заглядывает. Точно я от одного этого имени должна была все понять. Я бровки выгнула вопросительно. А хохотушка эта захихикала. Сразу я почуяла, чем тут дело веет. — Он... он вчера вечером ко мне подошел, когда я от колодца шла. И мы говорили! Не таясь, представляешь! Раньше-то все за околицей встречались, а тут не побоялся он, что все село о том узнает, что он со мной разговоры ведет!

— И что? — я с нетерпением ждала продолжения.

— Он сказал, что никого, кроме меня, не хочет! — Виталина прижала руки к груди. — Сказал, что матушка его ворчит, мол, бедная я, приданого нет... Но он все равно настаивать будет, чтоб на мне жениться! Сказал, сам к приказчику пойдет!

— Ой, Вита! — я обняла подругу. — Вот здорово!

— А еще... — Виталина отстранилась и достала из-за пазухи алую ленточку. — Вот, подарил! Сказал, чтоб в косу вплетала, чтоб все видели, что я его девушка.

Я разглядела ленту — шелковая, красивая. Не дешевая вещица.

— Откуда у него такая? — спросила я.

— В город ездил с обозом, — объяснила Вита. — Там и купил. На ярмарке.

— Молодец какой, — улыбнулась я. Вот и правда ведь есть за что похвалить. — Значит, и вправду любит.

— А я все думаю, — Виталина понизила голос, — может, это после того, как Семен Терентьевич с ним поговорил? Ты ведь просила его, да?

Вот уж не знаю, успел ли приказчик с ним чего обговорить али нет, но чего уж теперь. Главное, дело на лад пошло!

— Просила. Но не думаю, что только из-за этого. Кузьма же не дурак, он бы не стал на нелюбимой жениться только потому, что приказчик посоветовал. То ведь не приказ какой. Тут дело в тебе, Вита. Он тебя и раньше любил, просто матушки боялся.

Я уж не стала дополняться, что мог бы и посмелее быть, коли и правда люба, а не за маменькиной юбкой прятаться. Но вспомнив того Кузьму, поняла… Добрый он. Вот прям на лице написано. Разрывался, видать, чтобы и маменьке, кою наверняка любит, больно не сделать, и самому счастье с любимой обрести.

— А теперь уж, видать, и ее не боится, — счастливо вздохнула подруга. Вот с чьего лица теперь мечтательность рисовать можно было. — Вот мы вчера-то говорили, а он такой серьезный. Говорит: "Виталина, тебе со мной жить хочется?" А я что могла ответить? Конечно, хочется! А он тогда и сказал, что у него тоже только я на уме. И что матушку он уговорит, пусть хоть год ругается. А нет — так и без ее благословения обойдемся.

— Ну, до этого лучше не доводить, — заметила я. Все ж для молодых в это время одобрение родичей часть немаловажная. — С матерью-то ссориться — плохая примета для семейного счастья.

— И я так думаю, — согласилась Виталина чуть серьезнее. — Но все равно, так радостно, что он готов ради меня и с матушкой поспорить!

Я снова обняла подругу, искренне радуясь за нее. Хоть что-то хорошее происходит! А то сплошные подозрения да недоверие.

— Так, значит, барин тебя еще и к мельнице приставил? — спросила она, когда мы за обед принялись. Вот точно мысли мои про чужие подозрения прочитала! — Правду бабы болтают?

— Правду, — кивнула я надеясь, что хоть Виталина меня ни в чем подозревать не станет. — Только не знаю пока, что там и как. Барин обещал лесорубов прислать, чтоб дерево убрать. А там видно будет.

— Ты только осторожней, — тон девичий с мечтательного серьезным стал, назидательным… Нет, и она туда же! — Мельница — дело серьезное. Не как выжималка. Тут ошибешься — беда будет.

— Да чего вы все заладили: "беда, беда"? — я чуть не рассмеялась, но уж как-то устало. — Что за беда может быть?

— Дарена, ты ж слыхала про соседа нашего, Шаховского? — понизила голос Виталина. Да ну что ж такое! Этот Шаховский мне скоро сниться будет!

— Слыхала, — проворчала я, запихивая в рот кусок хлеба. Лучше жевать буду.

— Матушка моя на барской кухне работала давече, кой-чего слышала, — Виталина придвинулась еще ближе. — Так вот, у нашего барина, Александра Николаевича, долги большие. А Шаховской только и ждет, чтоб имение наше к рукам прибрать. В селе говорят, что нашему барину деньги нужны до зарезу.

— Это я знаю, — кивнула я. — Гаврила говорил.

— А вот чего ты не знаешь, — Виталина поежилась, словно от холода, — так это того, что Шаховской лютый барин. У него крестьяне в три погибели гнутся, с рассвета до заката работают. А кто не угождает — того на конюшню, под кнут.

Я поежилась. Вот тебе и разница между господами.

— Да где ж это видано такое? Сейчас же не варварские времена. Закон-то есть.

А еще через три годка вовсе все это дело отменят. Но о том я, само собой, промолчала.

— Закон законом, — вздохнула Виталина, — да только кто ж барина судить станет? Особенно такого богатого, как Шаховской? Он, говорят, всех судей на откуп взял.

Я задумалась. Выходит, дело не только в том, чтобы мельницу починить. Надо еще и успеть это сделать до того, как Шаховской найдет способ завладеть имением. Иначе быть беде. Тут и наш интерес всплывает. И все к этой мельнице сводится… М-да.

— Вот и выходит, — продолжала Виталина, — что от тебя и твоей мельницы сейчас многое зависит. Если все у вас с Гаврилой получится, то, может, и обойдется все. А нет... — она развела руками, — то быть нам крепостными Шаховского.

Я с тревогой посмотрела на подругу. Вот так поворот! А я-то, глупая, думала, что просто барину демонстрирую свои умения. А оказывается, на мне ответственность за судьба целого села!

Только вот не странно ль это, что барин такую миссию важную, да на простую крепостную прачку возложил? Что-то мне сказывается, что не все здесь так просто.

Может… может у барина прямо все выспросить? Ох, не любила я все эти загадки.