Глава 18

Выходные выдались на славу — теплые, солнечные, будто само небо решило вознаградить нас за тяжелую неделю. По давнему обычаю девки в такие погожие дни ходили в лес по ягоды. И я, конечно, не могла отказаться от этой затеи, особенно когда Виталина прибежала на рассвете, тряся меня за плечо и щебеча о том, что земляника нынче уродилась — крупная, сладкая, духмяная.

— Пойдем, Дарена! Ну пойдем! — умоляла она. — Хватит тебе все о мельнице думать. День-то какой славный!

Я и сама была рада отвлечься от мыслей о предстоящей работе. За выходные все равно ничего с мельницей не сделаешь — барин только к понедельнику лесорубов обещал. Так что я согласилась, наскоро собралась, прихватила с собой туесок для ягод и хлеба краюху с кувшином молока — день-то впереди длинный.

На околице нас уже поджидали другие девки: Глашка, Аннушка, Дуняша, Марфа. Все с туесками да корзинками, нарядные, в лучшие сарафаны принарядились, ленты в косы вплели. Виталина, конечно же, не преминула алую ленточку от Кузьмы в косу вплести. Щеголяла, как пава. Все девки вокруг нее крутились, расспрашивали, ахали да охали.

— Ну все, девоньки, — наконец скомандовала Глашка, старшая среди нас. — Пора ягоду брать, пока другие не обобрали.

И мы шумной гурьбой двинулись к лесу. До ягодных мест было с полверсты ходу — свернуть на развилке после яблоневого сада, пройти мимо старого дуплистого дуба, а там начинались земляничные поляны.

Девки всю дорогу щебетали, делились новостями, обсуждали, у кого какие наряды на троицкие гуляния будут. Я больше молчала, слушала. И не потому, что мне неинтересно — просто в голове все крутились мысли о мельнице, о Шаховском, о том, что на мне теперь ответственность лежит.

— Чего пригорюнилась, Дарена? — подтолкнула меня Виталина. — Не о мельнице ли опять думаешь?

— Да есть малость, — улыбнулась я. Чего уж, дела насущные бесконца в голову лезли.

— Ой, девоньки, а слыхали? — вклинилась Глашка. — Говорят, Дарена нашу мельницу починить взялась. И барин ей позволил.

И все девки, как по команде, повернулись ко мне. Кто с интересом, кто с недоверием, а кто и с откровенной завистью смотрел. Особенно Глашка — та вообще, видать, от зависти лопалась.

— И правда, что ли? — спросила Аннушка, молоденькая и прехорошенькая. Чем-то онаа мне Виталину напоминала. Тоже нос курносый, но этак очаровательно. И в глазах интерес бесхитростный.

— Правда, — кивнула я. — Там дерево упало, все поломало. Барин лесорубов пришлет, чтоб расчистить, а потом уж чинить будем. С Гаврилой-кузнецом вместе.

— Ой-ой-ой, — передразнила Глашка, нос задрав. — И чего ты такого знаешь, чего другие не ведают? Может, ты и не в самом деле прачка, а ведьма какая?

Девки захихикали, а я только плечами пожала. Не впервой такие насмешки слышать. Пусть себе злословят, мне что? Дел и без их сплетен хватает.

— А может, она и впрямь знающая? — вступилась за меня Виталина. — После горячки-то еще и не такое случиться может. Я слыхала, в Заречье баба одна после лихоманки песни складывать начала, да такие, что и скоморохи позавидуют!

— Ага, — фыркнула Глашка. — Аккурат после блажи своей наша Дарена и стала чудачить. То вдруг выжималку для белья изобрела, то теперь мельницу чинить берется. Скоро, гляди, и вовсе в село не походи — в барский дом перейдет жить. Только туда и шастает.

— Да ну тебя, Глашка, — отмахнулась я. — Тебе только бы языком молоть.

— Вот мы и пришли! — воскликнула Аннушка, и я обрадовалась смене темы.

Впереди и впрямь виднелись земляничные поляны — целый ковер из сочной зелени с яркими красными горошинами ягод. У меня даже слюнки потекли. Ох и вкусна же лесная земляника! Нет ей равных. Уж представила, как ее можно будет со сливками холодненькими из погреба поподчевать.

— Ну, разбегаемся, — скомандовала Глашка. — К полудню встречаемся у дуба большого, что тут рядом.

Девки тут же рассыпались по полянам. Я присмотрелась и заметила, что на дальнем краю, у опушки, земляника особенно сочно краснеет. Туда и двинулась, пробираясь через заросли. Оглянувшись через несколько минут, я уже не видела девчат — все расползлись по поляне, а та велика была, трава высокая местами, где там друг за дружкой уследишь.

Я присела на корточки и принялась за дело. Земляника и впрямь уродилась знатная — крупная, ароматная. Пара ягод тут же отправилась мне в рот, не удержалась. Сладкий сок растекся по языку, и я даже глаза прикрыла от удовольствия. Вот ведь простая радость, а как душу греет!

Не заметила я, как увлеклась собирательством и оказалась еще дальше от остальных. Собранная земляника уже заполнила почти половину туеска, а я все шла дальше, высматривая сочные ягоды под листиками. Заприметила впереди полянку, где земляника особенно крупная росла, и направилась туда. А дальше еще чутка в лес углубилась и еще…

Пока не забрела ли едва ль не в бурелом. Тут уж в себя пришла, но показалось мне, что вон там, промеж деревьев, еще одно солнечная прогалинка. Решила, ну, эта точно на сегодня последняя станет. Двинулась к ней, кусты раздвинула и тут же застыла на месте, ослепленная солнцем. А когда глаза привыкли к яркому свету, то увидела на дальней стороне поляны человека.

Это был молодец удалой, ко мне спиной стоящий. Статный, рубаха скинута на соседнее деревце. Плечи широкие с загорелой кожей. Руки сильные, жилистые. В темных штанах, заправленных в сапоги. Волосы коротко стрижены, черные, блестящие на солнце. В руке его что-то сверкнуло — стальное лезвие шпаги, которая описывала в воздухе замысловатые фигуры.

Он двигался плавно, словно в танце, делая выпады и отскакивая назад. Время от времени колол невидимого противника, и тогда шпага со свистом рассекала воздух. Зрелище завораживало — столько силы и грации было в его движениях.

Я застыла, не смея пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Кто это? Явно не крестьянин — те шпагами не владеют. Дворянин? Но кто из местных дворян стал бы упражняться с оружием в лесу в воскресный день?

Словно почувствовав мой взгляд, молодец вдруг замер. Плечи его напряглись, он медленно опустил шпагу и начал оборачиваться.

Я хотела отступить назад, в кусты, но не успела. Он развернулся полностью, и я увидела его лицо, освещенное солнцем. Тонкие черты, прямой нос, темные брови... и карие глаза, которые смотрели прямо на меня.

Сердце мое пропустило удар. Это был Александр Николаевич. Барин собственной персоной. И я, бессовестно краснея щеками, глядела на него во все глаза.

Он вскинул брови, явно чуть насмешливо. Улыбка изогнула его губы, придавая еще больше мальчишеского вида. Хулиганского такого. Словно и не барин передо мной вовсе, а рубаха-парень, первый на деревне. Волосы его растрепанные, челка эта на лицо упавшая. Капельки пота блестели на висках и на шее. Будто росинки на утренних травах. Глаза хитринками блестят, на меня смотрят с нескрываемым интересом и легкой насмешкой.

Я ж невольно взглядом-то по груди широкой, по подтянутым мышцам прошлась. Не такой уж и хлипкий барин оказался. По нему сразу видно — физической нагрузки он не чурается, не из тех дворян изнеженных, что только и делают, что в креслах сидят. Кожа загорелая, даже с расстояния видно, как перекатываются мускулы под ней. Видать, не первый раз вот так под открытым небом тренировки свои устраивает.

Да что ж я такое замечаю?! Встрепенулась и опосля того только сообразила отвернуться.

Да видать с такой силой разворот выполнила, что коса, и без того из-под платка уже торчавшая, вовсе вся распростерлась, за кусты уцепилась и с такой силой меня назад дернула, что я аж вскрикнула. Будто сам лес меня удержать решил, не дать сбежать от барского ока.

Дернулась еще разок, не поняв сразу, что именно меня держит, но только крепче увязла. Чувствительно так, аж до слез защипало. Туесок еще тяжелый, едва не выронила. И такой стыд нашел! Ушмыгнуть бы, вид сделать, что ничего не было, ничего не видела, а теперь?

Обернуться страшно! Стою, как в западню угодила. На спине между лопаток будто глаза барина чувствую, что взором карающим за дела неподобающие меня пронзают.

— Дарья, погоди! — Судя по шороху трав он спешил ко мне через полянку. — Да не трепыхайся ты! Только хуже запутаешь!

Я себя ощущала мушкой, что распяли на паутине. И пауком почему-то был Александр Николаевич.

И в самом деле, ну чего я так взволновалась? Я же ведь не специально к нему подкралась. Вот и земляника при мне имеется, доказательство, стало быть! Что ему вообще фехтованием своим в усадьбе не занимается? Небось целая зала для того приспособлена.

Он уж совсем близко был, но я в ту сторону глядеть не решалась. Оделся бы хоть, в самом деле. А то по плечу, в поле зрения мелькнувшему, стало понятно, что никакой рубахи на нем так и не появилось. Только тень его на траве длинная чернела рядом с моей.

— Погоди, сейчас освобожу, — сообщил мне барин, принимаясь распутывать мои намотанные на куст волосы. — Да, знатно ты их умудрилась вплести… вот оно что, шиповник тут. Вечно эти колючки цепляются за все подряд.

А я стою, как остолбенела. Извиниться? Оправдаться? Молчать? Что делать-то?

— А вы чего полуголый в лесу делаете? — сказала и язык прикусила. Ну чего мелю, а? — То есть…

Но барин мне исправиться не дал. Расхохотался. Не зло, правда, тепло так, снисходительно. Смех его глубокий, раскатистый по лесу прошелся.

— Забавная ты, Дарья. Мельницу чинить не боишься, а тела мужского напугалась. Вроде не девица.

Ой барин, не в бровь, а в глаз бьешь!

Я глаза зажмурила, зубы стиснула. Мозги бы еще на место поставить! В висках пульс частит, в горле пересохло, будто песком набили. Голову еще ниже опустила, чтоб не видел лица моего пунцового.

— Простите, — прошептала сдавленно. А сама думаю — говорит как с равной, не как барин с крепостной. Вот и сейчас пальцы его деликатно мою косу распутывают, даже не дернут лишний раз. Сколько ж благородства в этом человеке? Другой бы барин и глядеть не стал, а то и вовсе прогнал бы с позором и плетью поддал.

— Готово, — едва моя коса на свободе оказалась, я уже хотела прочь податься, но остановила себя. Не по-людски как-то. Да и не удобно перед барином.

Повернулась к нему, голову все ж подняла, хоть и стоило это усилий немалых. И вот теперь, на близком расстоянии, рассмотрела его как следует. И правда, хорош собой, не отнять. Глаза карие, глубокие, с золотистыми искорками. Скулы высокие, четкие. Подбородок твердый, упрямый, но без надменности. Гордость есть, но не спесь. В уголках губ улыбка притаилась — над моим смущением потешается, небось.

— Простите за дерзость, Александр Николаевич, — говорю, а сама в глаза его улыбающиеся смотрю. Тут бы взгляд опустить, но я уж не знала, что из всего этого приличнее будет. — Признаю, растерялась. Землянику собирала, увидала прогалину, решила пройтись…

— Не оправдывайся, — он усмехнулся, головой качнул и в ответ улыбнулся. — лес, он для всех. Хотя, признаться, я никак не ждал, что мое уединение и здесь нарушат.

Теплом от него веяло, не гневом. И это немного успокаивало.

— Ну… я пойду, — кивнула ему, намекая на поклон, но он мне уйти не позволил.

— Много земляники набрала? — произнес он со мной одновременно.

Я моргнула.

— Ох, иди, конечно.

— Много, хотите?

И снова в унисон вышло. Я еще и туесок вперед вытянула. А в туеске-то ягода сочная, спелая, грех не поделиться.

Зато градус неловкости на поляне становился все шибче.

Но Александр Николаевич, в отличии от меня, смущен вовсе не был, похоже. Усмехнулся только.

— Хочу, — и кивнул мне за ним идти.

Ну… надо было уходить сразу.