Глава 23

Профессор Штейнберг приходил каждый день после обеда, когда я возвращалась из прачечной. Стоило мне появиться, как его глаза загорались этим особенным блеском — блеском ученого, напавшего на интересный экземпляр для исследований.

Кажется, археология теперь занимала его ум куда меньше, нежели живой экземпляр в виде меня.

Я и сама не заметила, как привыкла к его присутствию, к бесконечным вопросам и к тому, как он постоянно записывал что-то в свой блокнот.

— Скажите, Дарья, — спросил он на третий день, когда мы рассматривали мои чертежи вместе с Гаврилой. Я уже переправила несколько элементов и добавила балку для укрепления одной из частей опоры.

Как раз только закончили с расчитской и некоторые механизмы показались яснее.

— А вы сможете объяснить, как именно работает вот эта часть механизма? — и я объясняла. Поняла уже, что ежели пытаться отпираться, то он наводящими своими вопросами вытрясет из меня всю душу.

К тому же стала замечать, что и мужики-рабочие к нам прислушиваются. Следят за реакциями петербургского ученого на мои высказывания. И чем больше он меня слушал, чем больше кивал, тем легче и они меня воспринимали.

Видать, решили, что ежели такой человек моим мнением интересуется, то и правда я не промах.

Как-то мы сидели на бревнах недалеко от мельницы. Я склонилась над его блокнотом, объясняя принцип действия передачи. И даже не сразу поняла, что сижу слишком близко — наши плечи почти соприкасались, а он с интересом рассматривал не только чертеж, но и меня саму.

— Вы удивительная женщина, Дарья, — произнес он тихо, в очередной раз снимая с носу очки, чтобы протереть их специальной мягонькой тряпочкой, кою он извечно носил в нагрудном кармашке. — Я встречал многих образованных дам в Петербурге и даже в Европе, но ни одна из них не могла так просто объяснить сложные механические принципы.

Я смутилась и отодвинулась. Сама не понимала, как позволила себе такую вольность — сидеть рядом с благородным господином, будто с ровней.

— Это все после болезни, барин, — пробормотала я. — Сама удивляюсь, откель все это знаю.

— Феноменально, — покачал головой профессор. — Знаете, я думаю, что мозг человеческий способен на удивительные преображения. В Париже я встречал человека, который после удара молнией вдруг начал говорить на языке, которого никогда не учил. А в Вене был случай...

И он пускался в долгие рассказы о чудесах медицины, о странных случаях с людьми, многие из которых, как и я, вдруг обретали необычные способности. Я слушала его, затаив дыхание. В его историях не было высокомерия или снисходительности — только искренний интерес ученого к загадкам человеческого разума.

Я и не заметила, как стала откровеннее с ним. Рассказывала о своих идеях, о том, что собираюсь улучшить в мельнице. Слово за слово — и наши беседы уходили от строго технических вопросов к рассуждениям о жизни, о книгах, о странностях человеческой природы.

— Вам бы учиться, Дарья, — сказал он однажды, когда мы обсуждали принцип работы зубчатых колес. — У вас ум острый, гибкий. Жаль, что вы... — он замялся, но я прекрасно поняла, что он хотел сказать: “жаль, что вы крепостная”.

— Что есть, то есть, — ответила я, стараясь легкую грустную нотку. — Каждому свое место Господом определено.

Но сама при этом невольно думала, до чего же странно вести такие разговоры с человеком, который по моему времени был бы просто коллегой, а здесь считается существом почти другого порядка.

Барин часто приходил вместе с профессором, но не вмешивался в наши беседы. Стоял в стороне, наблюдал за работами, иногда задавал вопросы мужикам. Но я часто ловила на себе его внимательный взгляд, особенно когда мы с Фридрихом Карловичем увлеченно обсуждали какую-нибудь техническую деталь.

— Вы преображаетесь, когда говорите о механике, — заметил мне однажды Александр Николаевич, когда профессор отошел поговорить с Гаврилой. — Глаза горят, руки летают... Будто другой человек.

— Простите, коли дерзко выходит, — смутилась я.

— Нет, — покачал он головой. — Это... впечатляет. Фридрих Карлович говорит, что у вас настоящий инженерный талант.

Я промолчала, не зная, что ответить. Каждый раз, когда барин начинал такие разговоры, я боялась, что он заподозрит правду — что я не просто крестьянка, поумневшая после болезни.

Что тогда он решит? Сумею ли я в один из дней оправдать себя? Рассказать, что прибыла к ним, невообразимо! из будущего!

Но дело шло. Меня не вызывали на разговор с барской матушкой. Слухи про мои шашни с Александром Николаевичем тоже поулеглись, и теперь я волей-неволей стала замечать, что и другие в селе иначе на меня поглядывают.

Пренебрежение ушло, уступив место осторожному интересу.

Женщины в прачечной смотрели на меня с любопытством, некоторые — даже с опаской.

Зато Виталинка допытывалась каждый вечер:

— Ну как там твои мельничные дела? Правда, что профессор этот тебя каждый день расспрашивает?

— Правда, — вздыхала я. Виталинка всегда хотела наши разговоры в дословном пересказе слышать. А с ней и вся прачечная прислушивалась. — Интересно ему, отчего я после болезни такой смышленой стала.

— Гляди, Дарья, — Виталина понизила голос, хотя мы были одни в избе. — Ты с господами-то поосторожнее. Особливо с этим профессором. Баре-то они такие, коли чего захотят, так своего не упустят.

Я только отмахивалась, но в глубине души понимала, что она права. Я действительно слишком увлеклась беседами с Фридрихом Карловичем, слишком привыкла к его присутствию, к его умным глазам за стеклами очков, к его искреннему интересу ко всему, что я говорила.

Это было опасно — и не только потому, что могли пойти очередные слухи. Опасно было еще и потому, что я начинала ему слишком доверять. А вдруг проговорюсь? Вдруг скажу что-то, что нельзя знать крепостной девке из девятнадцатого века?

А то и вовсе опережу текущее время в своих разговорах?

Впрочем, впереди ждала суббота, дела мельничные остановятся до понедельника. В субботу ж все, кто не занят на приготовлениях к балу в господском доме, будут освобождены от барщины. И соберутся в церкви. А опосля начнется приготовление к сельскому празднеству.

Обещали и угощения (я-то как раз задействована буду в накрытии столов), и гармонисты будут, и другие массовики-затейники. Витка шепотом мне сообщила, что опосля того, как основные гуляния пройдут, молодежь отправится в лес, на поляну неподалеку, костры жечь и хороводы водить, все в масках звериных, на манер господского бала. В имении-то бал-маскарад устраивали. И меня туда тоже позвала.

— А то чего ты там сидеть будешь со стариками и семейными? Повеселишься!

Спорить я не стала. Да и самой, коли честно признаться, было интересно.

С самого утра село гудело, как растревоженный улей. После церкви народ высыпал на площадь, где уже устанавливали длинные столы под открытым небом.

Я торопилась вместе с другими девицами расстелить скатерти, расставить миски и кружки. Все суетились, но в этой суете была радость — искренняя и такая незамутненная. Отосвюду то и дело смех раздавался, да такой заразительный, что вот и шутки не слышишь, а самой весело становится.

— Шибче, шибче! — командовала Матрена Кузьминична. Прачек-то почти всех созвали именно что столы накрывать и наша любая командирша теперь и здесь над нами нависала. — Скоро из господского дома угощения повезут!

Площадь украсили лентами, цветами и березовыми ветками. Мужики устанавливали качели для молодежи и помост для музыкантов. Дети носились между ног, получая от взрослых то подзатыльники, то куски сладкой коврижки.

— Дарьюшка! — окликнула меня Анфиса. — Помоги-ка со столами на том конце. Там бабы никак не сообразят, как лучше поставить.

Я поспешила туда, на ходу поправляя праздничный голубой сарафан. Виталина уговорила меня надеть его вместо синего. Мол, голубой больше к лицу, да и барыня заметит, что я в лучшем наряде.

Барыня... О ней говорили все, и это вытеснило все слухи о моей скромной персоне, теперича-то я это осознала в полной мере. Обсуждали и какие платья она привезла, ткани новые и всяческие заморские штучки. Маскарад в усадьбе был ее затеей — в столице, мол, сейчас такое в большой моде.

— Дарья! — снова окликнули меня, и я обернулась. Ко мне быстрым шагом приближался Гаврила, по-праздничному одетый в чистую рубаху с вышивкой. Еще и алым подпоясался. — А ну-ка иди сюда!

Девки захихикали.

— Глядите-ка, а у нашей Даренки новый ж-а-аних завелся.

Я на них махнула полотенцем. Беззлобно совсем, да и они не пытались меня обидеть. Вообще стало даже как-то легче мне житься, когда я дела с мельницей в оборот взяла. К тому ж Гаврила успел в прачечной поставить за эту неделю вторую выжималку, и теперь все там могли куда проще свое дело отрабатывать. И благодарность их в мою сторону ощущалась.

Гаврила ж и вовсе стал со мной этак покровительски общаться. Не раз замечала я, как он встает промеж мной и другими мужиками-рабочими. Как присмеряет их мужицкие шутки или напоминает, что женщина рядом, когда они бранью начинали мериться.

С его-то габаритами к нему многие прислушивались, не дерзили. А коли взять во внимание репутацию, так и вовсе становилось… тепло. Он за меня заступался. Это уже стало видно откровенно.

— Ты опять распустехой ходишь, — хмуро сообщил он мне, когда я приблизилась. Я даже заметила как дрогнула его рука, чтобы поправить мне выбившиеся волосы под платок, но остановился, много народу-то было на площади. Еще поймут как по своему.

А я-то словила себя на мысли, что он уже ведь так делал. Не в смысле останавливался. А поправлял. Я тогда-то думала, что он за мою нравственность трясется, чтобы лишнего чего не было, чтобы и других своим видом не смущала, а тут что-то мне иное в его взоре почудилось.

Тогда-то поправлял все промеж дела. То у меня руки заняты, то испачканы, то еще почему неудобно, а теперь… Почему-то показалось мне, что ему хочется сие действие простое совершить.

Но то может вовсе только мое воображение, с чего бы Гавриле такого желать?

Чуйка женская похихикивала над моей наивностью, но я ей грозила пальцем. Нечего мне на мужиков зариться.Сама не скажу почему, но нечего! И некогда.

Но невольно уже иначе на Гаврилу покосилась.

Вообще знала я, что он не женатый, а вот как оно так сложилось до сих пор ни у кого не поинтересовалась.

— Я ж в церкви была, там все в порядке было, — пробормотала я. Руки вытерла и поправила-таки упрямую прядку. Вообще волосы были у меня густые и жуть какие непослушные. Воевала я с ними каждое утро и все пыталась какие-то хитрые косы выплести, но не удавалось.

И вообще стала я замечать, что все меньше во мне просыпается памяти тела. И какие-то дела вот вроде и знаю, как оно должно быть, но руки уже не слушаются, как до того было, когда они едва ль не за меня все сами делали.

Зато прошлые мои навыки стали им на смену приходить. Уже и почерк при письме схожий возвращался, и думать по сельски становилось сложнее. А уж речь держать и подавно. Но я старалась. И так шибко из остальных выбиваюсь.

— В церкви-то в порядке, а после растрепалась, — проворчал Гаврила. — А тут господа скоро будут. Негоже так выглядеть.

— Господа? — Я удивленно посмотрела на него. — Сюда, на площадь?

— А то как же! — Гаврила кивнул. — Барыня с барином непременно приедут посмотреть, как мы веселимся. Гостей своих привезут. И профессора этого твоего, — добавил он с легкой усмешкой.

Сердце мое екнуло. Одно дело — слухи о моих разговорах с барином и профессором среди сельчан, и совсем другое — если барыня сама что-то увидает. Конечно, мы с Александром Николаевичем ничего такого... но люди-то любят посплетничать. А теперь еще вон даже Гаврила профессора моим обозвал.

Вот какая незаладица.

— Не волнуйся, — словно прочитав мои мысли, сказал Гаврила. — Барыня тобой больше интересуется как мастерицей чудной. Спрашивала меня вчера, правда ли, что ты сама чертежи для мельницы рисовала.

— И что ты ответил? — я невольно задержала дыхание.

— Правду, — пожал он плечами. — Что своими глазами видал, как ты их делала. И что работа идет как по маслу, благодаря твоим указательствам.

Я с облегчением выдохнула.

— Спасибо, Гаврила.

Он кивнул и хотел что-то добавить, но в этот момент на площадь въехала первая повозка с угощениями из барского дома. Народ загудел от восторга, и мы все бросились помогать разгружать.

— Эй, Дарья! — крикнул вдруг Степан, одним махом снимая с повозки большой кулек. — А правда, что барин тебе вольную готовит за мельницу?

Я чуть не выронила блюдо с пирогами от неожиданности.

— Чего мелешь? — у меня аж дыхание сперло. Народ кругом тут же на меня уставился. Вот ведь разве шутят такими вещами? — Откуда такие слухи?

— Да шучу я, — хохотнул Степан с лукавой ухмылкой. — Хотя кто знает? Может, и правда барин тебя наградит. Мельница-то дело нешуточное. А ты, вишь, как расстаралась.

Еще бы не расстараться. Тут уж дело не просто в том, чтобы барину угодить или себе свободу выхлопотать. Я и сама все больше заинтересованной становилась, как эту мельницу до ума довести. Да и прознала между делом, что не только от мельницы сей зависело село наше, а еще и окрестные две деревеньки, что относились к нашему же имению, да все поставками на нее рассчитывали.

— Отстань от нее, Степан, — вступилась Виталина, проходившая мимо с большим кувшином квасу. — Не до твоих шуток сейчас.

Я благодарно кивнула подруге и продолжила расставлять блюда. Столы ломились от угощений — пироги с разными начинками, мясные блюда, соленые грибы, сладости. Медовуха и квас лились рекой. Гармонисты уже наигрывали веселые мелодии, и молодежь нет-нет, да пускалась в пляс.

— Едут! Господа едут! — пронеслось по площади, и все разом притихли, выстраиваясь вдоль дороги.

Я поспешно затянула платок потуже и одернула сарафан. Почему-то так волнительно сделалось. Видать, со всеми этими мыслями про барыню, сама себя накрутила. Ну не Салтычиха же она, в конце-то концов.

Показались нарядные экипажи. В первом сидели барин с барыней и младшенькой дочуркой — Александр Николаевич во всем темном и строгом, а Анна Павловна в пышном светлом платье с кружевами, что мерцало на солнце. Сестрица же барская, маленькое золотистое чудо, елозила на скамье с присущим детям интересом. В руке у ней имелся красный карамельный петушок на палочке, а в глазах ярко горело предвкушение веселья.

За ними следовали другие кареты с гостями.

— Здравствуйте, мои дорогие! — с улыбкой обратилась барыня к крестьянам, когда экипаж остановился. — Веселитесь сегодня от души, угощайтесь! Ничего не жалейте!

Народ отвечал радостными возгласами. Я увидела в одной из колясок и Фридриха Карловича, который так и шарил глазами по толпе, пока не увидел меня. Тут же поднял приветственно руку, и я, чуть смутившись, склонила голову.

Виталина толкнула меня локтем.

— Гляди-ка, как профессор тебя высматривает!

— Да ну тебя, — отмахнулась я, но сама невольно расправила плечи.

Гаврила же тем временем стоял поодаль с другими мужиками. Но когда барыня с барином спустились с повозки и принялись обходить площадь, к нему подоспел Семен Терентьевич. Приказчик аккурат через толпу указал в мою сторону. Гаврила с серьезным видом кивнул ему и махнул мне рукой.

— Иди-иди, — Виталинка подтолкнула замешкавшуюся меня. — Знакомить будет, не иначе.

Я снова по подолу ладошкой провела, складочки разглаживая и уверенной поступью в ту сторону направилась. Спину ровно, плечи, и взгляд прямой, но не без уважения.

Гаврила мне кивнул и повел следом за собою. Анна Павловна как раз закончила разговор с женой приказчика. И теперича к нам оборотилась.

— Доброго здравия, Анна Павловна, — он почтительно поклонился, и я поспешила сделать то же. — Семен Терентьевич велел к вам нашу Дарью подвести на знакомство.

Я смотрела на нее чуть исподлобья, намекая на склоненную голову и с легкой вежливой улыбкою. Она на меня прямо.

Анна Павловна предстала предо мною статною дамой, в которой и возраст не умалил благородства обличья. Лет ей было, судя по всему, около пятидесяти: лицо сохраняло следы былой красоты, но уже отмеченное печатью прожитых лет.

Овальный лик с высокими скулами и твердо очерченным подбородком выдавал породу; кожа, хоть и не юна, оставалась гладкой, лишь в уголках темных, проницательных глаз залегли тонкие морщинки — не от старости, а, очевидно, от привычки вглядываться и взвешивать. Взгляд ее, спокойный и пристальный, словно проникал в самую суть человека, не оскорбляя, но и не оставляя места для легкомыслия.

Волосы, темные с едва приметной проседью, были убраны по моде — завитые локоны обрамляли лицо, прочие же собраны в узел на затылке, украшенный ниткой мелкого жемчуга. В ушах мерцали серьги, а пальцы украшали драгоценные перстни.

Платье на ней было из плотного шелка светло изумрудного оттенка, с высоким лифом и узкими рукавами; по лифу и вдоль застежки шла тонкая серебряная вышивка. На плечи небрежно, но с изысканной точностью наброшена кашемировая шаль с кистями.

Одним словом — Анна Павловна знала себе цену. И цену другим, похоже, тоже.

— А, так вот ты какая, — слова она произносила легко и тягуче, точно подчеркивая, что все время мира пред ее ногами лежит и торопиться ей незачем. — Наслышана, наслышана.

Я низко поклонилась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Помилуйте, барыня, я только делаю, что могу.

— А можешь ты, говорят, немало, — она окинула меня взглядом с головы до ног. — Александр Николаевич мне все уши прожужжал о твоих талантах. И Фридрих Карлович тоже.

Я еще ниже склонила голову.

— Это все милость Божья, барыня. После болезни чего только не бывает.

— Да, удивительное дело, — кивнула она. И вот поняла я по тону — не верит ни на грош. — В Петербурге только и разговоров, что о таких феноменах. Профессор из академии даже книгу пишет о подобных случаях.

Я все же снова на нее поглядела, хоть бы это и не было сильно по местному этикету. Стоило вовсе стоять согнувшись и в землю глядеть, пока барыня обратное не позволит.

Но я глянула. И та, заметив сию дерзость, дернула краешком губ. В улыбку. И в уголках глаз морщинки собрались, как если бы она и правда улыбалась.

— Главное, чтобы милость Божья не оказалась блажью, что затуманит твой разум неуместными новаторскими идеями.

— Что вы, Анна Павловна, ни в коем случае, — уверила я ее, поддерживая нарочито почтительный тон. — Все только с вашего, господского, дозволения.

— Моего? — она показательно улыбнулась. — Разве ж? Мне показалось, что всей задумкою руководит мой дорогой Александр Николаевич.

— Верно, барыня, — я снова поспешно кивнула, — не так выразилась.

— Ну что ж, — Анна Павловна чуть склонила голову, и в голосе ее зазвучала мягкая, но отчетливая настороженность, — пусть так. Только помни, деточка: в нашем доме все идет по заведенному порядку. Каждый знает свое место, каждый исполняет свой долг. Так и должно быть.

Она сделала паузу, дозволяя словам осесть в воздухе, а затем продолжила, глядя прямо на меня, но будто бы и сквозь меня. Точно вслух размышляла.

— Александр Николаевич… человек увлекающийся. Горячее сердце, пытливый ум. Порой ему кажется, будто он открывает новые земли, а на деле — лишь ходит по старым тропам, да не всегда замечает, куда ступает. Мы же, женщины, призваны хранить покой и равновесие. Не так ли?

Теперь она на меня поглядела прямо, словно снова вдруг заметив, что не одна здесь.

Я покосилась на Гаврилу, тот стоял со своим лицом непроницаемым, но я-то уже видела и чуть поджатые губы, и как пальцы его не расслабленно обмякшие, а в кулаки сложены. Значит, не показалось мне, что в словах барыни угроза посылалась. И Гаврила сие тоже понял.

— Потому и тебе, милая, стоит помнить: усердие похвально, но мера — превыше всего. Не позволяй ни себе, ни другим потерять ее. А я уж присмотрю, чтобы все оставалось… в надлежащих границах.

Она направилась дальше, а я почтительно ей вслед поклонилась.

Ну, могло и хуже быть.