Глава 25

На миг я вся обмерла, ошеломленная. Губы незнакомца оказались неожиданно мягкими, теплыми. Поцелуй не был грубым, как показалось сперва. Напротив, в нем такая нежность трепетала, будто он и правда боялся меня спугнуть. Сердце мое дрогнуло, и на секундочку, всего лишь на одну секундочку, я позволила себе раствориться в этом ощущении. Сколько времени прошло с тех пор, как меня целовали? В этом времени — никогда. В моем прежнем…

Я не встречала в своей жизни глубокой любви. Такой, чтобы как говорят “бабочки в животе”. Меня всегда больше занимала работа, чем чувства. Конечно, из-за этого порой бывало одиноко, и я даже вышла замуж, как того требовало наше время и ропщущее общество. Детишек родила. Наши отношения с супругом были глубоко уважительные, даже теплые, но… Не думаю, что я когда-то и правда его любила. Просто так было положено.

И так вдруг защемило в груди от этой мысли. Мелькнула мысль, что, быть может, в том есть какая-то неполноценность?

Мелькнула и быстро растворилась. Меня словно обожгло осознанием — какой-то барин позволяет себе целовать меня, крепостную девку, как будто это его право! Ярость поднялась во мне дурной волной, и я, не задумываясь, отстранилась и со всей силы влепила ему пощечину.

— Как вы смеете! — гневно выдохнула я. Пальцы обожгло. Большая часть удара пришлась на маску, но и мордасу его наглому тоже прилетело не слабо.

Звук удара разнесся в тишине рощи. Незнакомец отшатнулся, хватаясь за лицо, но быстро пришел в себя и вдруг, к моему удивлению, рассмеялся. А опосля одним быстрым движением сорвал с меня маску.

— Верно я тебя распознал, Дарьюшка, — просипел он, все еще маскируя голос. Вот ведь паскуда! Меня-то он узнал. Хотя, выходит, когда целовать полез, еще не до конца был уверен.

— Верните мою маску и немедленно извинитесь! — потребовала я, пытаясь выхватить свою птичью голову из его рук.

Незнакомец снова рассмеялся, держа маску над головой так, что мне и не достать ее вовсе, хотя я и попыталась.

— Извинений требуешь? Разве ж крепостной пристало требовать извинений у господина? — в его голосе звучало явное веселье, но без злобы. Странно так. Он словно играл, но обидеть при том не жаждал. Не было в нем злой насмешки. Только откровенное ребячество. Нашелся мне тоже!

Я отступила, надулась обиженно. Внутри все кипело от раздражения и гневливости.

Вот она — вся суть этого проклятого времени в одной его проклятущей фразе! Даже если тебя оскорбили, ты не имеешь права требовать справедливости, потому что ты — просто собственность. Как вещь, как корова или курица. Не человек, а инвентарь, который можно использовать по своему усмотрению.

— У господина, который забывает о приличиях, кои сам же и должен блюсти, — резко ответила я. — А заодно и о христианских заповедях. Или в Писании для господ особые указания есть?

Незнакомец перестал смеяться и склонил голову набок, словно с интересом изучая меня.

— Занятно говоришь, Дарья. Ты, говорят, частенько такие речи умные заводишь. Техничность твою и метлой не выгонишь, да?

Я вздрогнула. Он знает о моих способностях... Значит, это кто-то из господского дома, кто слышал наши разговоры с профессором и барином. Но кто конкретно?

Я до сих пор не могла распознать его фигуру. Мог это быть сам барин Александр Николаевич? Да только зачем ему это? Может, господи ученый? Но я не слышала никакого присущего ему акцента. Хотя, иногда тот мог и чисто говорить… А росту они все примерно одинакового. Или это кто-то из других господ, заинтересовавшихся моей скромной персоной? Мало ли перед кем мог мною барин похвастать. Да и не только барин…

Издалека донеслись голоса — кто-то из гуляющих, видать, тоже решил проветриться и направлялся теперича аккурат к рощице.

— Мне нужно идти, — заявила я этому наглецу. — Верните маску.

— Красивее ты без маски, — протянул он. А я только теперь сообразила, что и волосы у меня все напоказ, что негоже. Так-то под птичьей головой коса убрана была, а теперь что? Распустеха. Видать и в лунном редком свете поблескивает, вон как он глядит, в глазах, что видны в прорезях маски, разве что не огонь горит.

Понять бы еще какого цвета глаза эти самые. Но в ночном лесном сумраке все серым виделось. А он еще и спиной к свету стоял и в тени деревьев. Нарочно ли? Поди ж разбери.

— Не хочешь прогуляться со мной? Я покажу тебе место красивое. Совсем рядом. Клянусь, никаких вольностей более не позволю себе. И, быть может, там и извинюсь.

— Разве я похожа на ту, кто на подобное согласится? — я фыркнула еще и голову повыше задрала. — Увольте, барин. Ищите другую дурочку для своих забав. А мне и тут хорошо. Одной.

Голоса приближались, и я поспешила уйти, не дожидаясь его ответа. Пусть оставляет себе маску, будь она неладна. Еще не хватало, чтобы меня в таком виде с мужчиной наедине увидали.

Сердце билось пичужкой, трепетное, разошлось не на шутку. Голова вопросами полнилась. Кто это был? Зачем так сделал?

Маска... Нужно было заставить его снять маску! Тогда я знала бы, с кем имею дело. А теперь гадай — то ли барин наш, то ли кто из гостей. А может, и вовсе Фридрих Карлович решил крестьянские увеселения изучить... Хотя нет, все ж не похож голос. Или похож?

Я вернулась на поляну, но праздничное настроение уже покинуло меня. Хотелось домой, в тишину своей избы, подальше от всех этих сложностей крепостной жизни. Слишком уж свежо теперь ощущалась разница между мной настоящей и той ролью, которую я вынуждена играть.

— Виталина, — я нашла подругу у костра. — Я устала. Пойду домой.

Она посмотрела на меня с беспокойством.

— Что случилось? Ты бледная какая-то. А где твоя масочка? — Она стащила с плеч платок и протянула мне его. Я благодарно взяла его и накинула на голову, прикрывая косу.

— Ничего, — покачала я головой. — Просто голова разболелась. Наверное, медовухи лишку выпила. А маску где-то сняла, теперь в потемках не найду. Прости, пожалуйста.

— Ой, да ничего страшного, — она махнула ручкой. — Давай я тебя провожу.

— Не надо, оставайся, — улыбнулась я. — Кузьма расстроится. Я сама дойду, тут недалеко.

Виталина колебалась, но я видела, что ей не хочется уходить. Я постаралась улыбнуться ей как можно спокойнее. Это, похоже, успокоило девичью душеньку.

— Ну смотри. Только осторожнее иди, смотри под ноги в темноте-то.

Я кивнула и тихонько покинула поляну. Чем дальше я уходила от веселья, тем спокойнее становилось на душе. Прохлада ночи остужала разгоряченные щеки. И я уговаривала себя, что горят те только лишь от жара костров и медовухи, что я успела в себя употребить. Вот больше не в жисть не притронусь!

И никакие незнакомцы к тому не имели никакого отношения.

Дни после праздника полетели один за другим. Вот только утром зорьку встречаешь, а уже солнышко к закату клонится. Моргнуть не успеешь. Я с головой погрузилась в работу — и на мельнице, и в прачечной. Приближался срок окончания ремонта, и мужики работали уже без прежних насмешек, а с настоящим старанием.

Стену почти возвели, для крыши опоры наладили, даже жернова уже водрузили на место, предварительно под них заменив балки. Оставалось доделать текущие работы и наладить колесо. Но я уже проверила с помощью мужиков сам механизм и тот, о благо! Работал!

О случившемся в березовой роще я старалась не думать. Хотя мысли сами собой возвращались к тому загадочному поцелую и бередили сердце. Кто был тот незнакомец? Я внимательно наблюдала за господами, когда те приходили на мельницу. Ни Александр Николаевич, ни Фридрих Карлович не выказывали ни малейшего намека на то, что это был кто-то из них. Никаких особых взглядов, никаких двусмысленных фраз, ничего такого.

Барин по-прежнему держался со мной вежливо, но отстраненно, хотя и не стеснялся во всеуслышание хвалить мой ум и прозорливость. Впрочем, он и мужиков хвалил за ладную работу. В остальном же, как и прежде контролировал работу, иногда задавал вопросы о ходе восстановления.

Профессор же теперь был полностью поглощен своими раскопками — нашел какие-то древние монеты у мельничного холма и теперь буквально носился с ними, как с писаной торбой.

— Дарья, подержи-ка, — Гаврила протянул мне доску, которую прилаживал изнутри мельницы к рычагу, что вел к водяному колесу.

А вот кузнец наш, я заметила в эти дни, как-то все ж переменился. Стал... мягче, что ли? Больше разговаривал, чаще смотрел в мою сторону. Да и не только со мной, со всеми словно оттаивал понемногу. Мужики даже шутить начали на этот счет.

— Гляди-ка, Гаврила, никак женихаться задумал? — подначивал его Федор. — Молчун наш заговорил!

Гаврила только отмахивался от шуток, но не сердился, как раньше. Даже не хмурился. А я и вовсе делала вид, что ничего не замечаю. Хоть бы они на меня при том взгляды нахальные и кидали. Но я уж привыкла, что среди их компании кто-то нет-нет, да шутеечкую чутка сальную, али провакационную, отмочит. Не ради того, чтобы меня как принизить, а просто натура у них такая была. И работалось им при том веселее.

А я-то что, не обижали ведь. Пусть себе языками треплют, пока лишнего не позволяют. Я и сама могла им по теме ответить, чем неизменно вызывала хохот. Порой казалось даже, что они только для того все и затевают — поглядеть, как я отвечать стану.

Но в один из вечеров кой-что все же произошло, что меня из колеи-то довыбило. Мы устанавливали последнюю часть механизма — зубчатое колесо, которое должно было передавать движение от водяного колеса к жерновам. Я объясняла, как правильно его закрепить:

— Вот так, видишь? Оно должно свободно вращаться, но без большого люфта.

Гаврила кивал, сосредоточенно прилаживая детали. И вдруг Степан, который помогал нам держать тяжелую конструкцию, оступился на досках. Колесо накренилось, грозя сорваться со своего места. Мы с Гаврилой одновременно бросились подхватывать его, столкнулись плечами, и вместо катастрофы вышла какая-то нелепая куча-мала.

— Тьфу ты! — выдохнул Гаврила, когда стало ясно, что колесо удержалось на месте. — А ну, Степка, осторожнее!

— Поскользнулся я, не нарочно же! — Степан виновато развел руками.

— Это ж надо, — покачала я головой, не удержавшись от шпильки. — Степан, ты как медведь в посудной лавке! Вот с таким умельцем и до потопа недалеко — не мельница, а ковчег Ноев понадобится.

И тут случилось невероятное. Гаврила, всегда такой серьезный и сдержанный, вдруг засмеялся. Сначала тихо, а потом все громче — глубоким, раскатистым смехом, который, казалось, шел откуда-то из самой его широкой груди. Я так и застыла с открытым ртом.

— Я ему только давеча говорил тоже самое, — усмехнулся кузнец, отсмеявшись, и лишь тогда заметил мое удивление, — ты чего так смотришь, будто у меня рог посередь лба вырос.

— Никогда не слышала, как ты смеешься, — честно призналась я.

Гаврила смутился даже, покраснел, а я это всегда подмечала, пусть бы на фоне рыжей бороды и в мельничном сумраке видно было не слишком.

— Давно не доводилось. А тут... — он махнул рукой. — Ты как скажешь иной раз, Дарья, словно пером по сердцу чиркнешь.

С этого дня что-то уже точно изменилось между нами. Гаврила стал чаще улыбаться, больше рассказывать о своей жизни, о том, как учился кузнечному делу, о деревне, откуда родом был. Словно какая-то стена рухнула.

— А ты, значит, сирота? — спросил он меня как-то, когда мы вдвоем проверяли, как идет вода по новому желобу.

— Да, — кивнула я, давно это уже вызнала, спасибо Виталинке. — Никого не осталось, насколько мне известно.

Гаврила покачал головой:

— Тяжко тебе, поди. Одной-то.

В его голосе слышалось такое искреннее сочувствие, что я невольно обернулась. Он смотрел на меня как-то по-особенному мягко, с теплом во взоре.

— Привыкла уже, — пожала я плечами. Уж куда-то заворачивает наш разговор. Да и народ уже разошелся, вон только снаружи голоса слышатся. — Да и не совсем одна. Вон, Виталина рядом, другие бабы в селе.

— Все ж не то, — вздохнул он, почесывая в затылке. — Свой угол должен быть. И хозяин в нем.

Я промолчала. Что тут скажешь? В этом времени женщина без мужчины — все равно что без рук. И даже если ты умнее многих мужиков, все равно считаешься неполноценной.

Но то дело сельское. И, коли уж признаться, разговоры эти мне уже казались от Гаврилы ходьбой вокруг да около. Только вот что, коли и правда замуж позовет?

Мужик он хороший, добрый, работящий, в селе на хорошем счету, у барина тоже. Но… стану я женой кузнеца, а дальше что? Я покосилась на Гаврилу, пытаясь прикинуть, каковым он мог быть мне мужем.

А в следующий миг головой тряхнула. Мельницу чинить надобно, а Гаврила пока ни словом, ни делом мне понимания о своих намерениях не давал. Вот и нечего самой додумывать.

— Семен Терентьевич сказывал, что Глашка на свадьбу вас с Виталиной приглашает, — вдруг сменил тему Гаврила. А может просто продолжил разговор, а я себе зазря надумывала.

— Да, он мне утром говорил, — кивнула я. — Странно даже. После всех ее сплетен... Ты пойдешь?

— На свадьбу-то? — Гаврила на миг задумался. — Пойду. Чего ж не пойти, коли все село собирают. Пусть бы и не за главным столом, как вас с подружкой пригласили, но надо молодых уважить.

Я кивнула. И то правда.

До свадьбы-то всего пара денечков.

Накануне свадьбы Виталина влетела в избу, раскрасневшаяся от быстрого бега. Возбужденная вся. Схватила ковшик, что у меня подле ведерка висел с чистой водой. Черпанула, отпила, и только после того заговорила.

— Дарья! Ты не поверишь! Глашка с Микулой сами пришли приглашать! Не девок послали, как водится, а сами явились!

— Ну и что тут такого? — пожала я плечами, не отрываясь от шитья. Я латала платье, чтобы выглядеть прилично на завтрашнем торжестве. То, видать, слишком долго лежало в сундуке, шов немного разошелся.

— Как что? — Виталина всплеснула руками. — Это ж... это уважение! Не сам староста тебя позвал, а жених с невестой! Ох, раньше Глашка-то нос задирала, а теперь вишь как!

Ох, Виталина, чистая душа, будто не ясно, чего ради она пришла вот так. Не уважение проявить, а напоказ объявить свою великодушность. Мол, забыла старые дрязги или еще чего в этом роде. Виталинка-то ее не раз за пояс затыкала, когда та язык распускала, и то служило началом их перепалок.

Видать по взгляду мнение мое стало Вите ясно.

— Ой, ладно тебе, — хихикнула она, усаживаясь рядом со мной на лавку. Подхватила моток ниток и принялась их перематывать. — Знаю, что скажешь. Что пришла она просто носом покрутить и напоказ покрасоваться, кака великодушная. Еще и замуж раньше меня выходит.

Я усмехнулась.

— Это, мне видится, ближе к истине.

Витка прыснула и в лицо мне заглянула.

— А ты чего смурная? Никак переживаешь из-за завтра? Ты ж сама говорила, что тебе Микула не нужен.

— Бог с тобой, — я аж рукой махнула. — Не смурная я, просто делом занята. А от их счастья только спокойнее. Пускай радуются.

Виталина оглядела меня с ног до головы:

— А ты в чем пойдешь-то?

— Да вот, платье чиню. Синее, с вышивкой.

— Эх, — протянула подруга. — У меня сарафан новый есть, красный. Дядька привез с городу, но мне велик по росту, перешивать будет надобно. Хочешь, тебе одолжу пока не перешили?

Я с благодарностью кивнула. Сама того не ведая, Виталина затронула больное — в этом времени у меня не было нормальной одежды. Пожитки скудные в сундуках хотелось обнять и плакать. А уж о каких-то нарядах и говорить нечего. В последнее время я как-то чаще стала об этом подумывать. Не сказать, что собиралась модничать, но ходить на сельские праздники в залатанном, пусть бы и по шву, было чутка тошновато. Да еще и в одном и том же.

— Спасибо, Виталинка. Только как же ты сама?

— А я в голубом пойду, — подмигнула она. — Кузьме все равно понравится.

При упоминании Кузьмы я заметила, как ее глаза заблестели особливо ярко. Что-то там у них с Кузьмой явно наметилось. И, судя по всему, серьезное. Скоро как раз и мельницу доделаем, там вот-вот осталось до запуску. Тогда все и разрешится.

— Дарья, — вдруг посерьезнела Виталина. — А ты... с Гаврилой что?

Я удивленно подняла голову:

— В каком смысле?

— Ну... — она замялась. — Люди говорят, что он к тебе неравнодушен стал. Сама видела, как он на тебя смотрит.

— Ерунда какая, — я отмахнулась, но почему-то щеки вдруг загорелись. — Просто мы с ним на мельнице много времени проводим. Вот и привыкли друг к другу.

— Ой ли? — хитро прищурилась подруга. — А то смотри, упустишь. Гаврила — мужик надежный, работящий. И, говорят, хозяйственный.

— Вот как замуж выйдешь за Кузьму, так и будем о женихах говорить, — я шутливо ткнула ее иголкой.

Виталина покраснела, похихикала, но спорить не стала.

***

Свадьба Глашки и Микулы началась с рассветом, как и полагалось в селе. К петухам у ворот невестиного дома собрались парни с гармошкой, дружки да сам жених, наряженный в праздничную рубаху из синего холста, подпоясанную красным шерстяным кушаком. На ногах — новые лапти, под ними — онучи чистые. Тоже, видать, новехонькие.

Сегодня Микула выглядел свежо и ясно. Я даже подивилась. Прежде-то словно все время с попойки, а тут и волосы зачесаны, и борода подстрижена, и сам выглядит приглядно. Ежели тогда, на площади, когда о них только объявили, можно было решить, что он не шибко доволен, то теперича, похоже, нашел свои плюсы. А быть может и люба ему Глашка стала.

Перед воротами стояли девицы, подружки невесты, с рушниками на плечах. Веселые, смешливые.

— Куда путь держишь, добрый молодец? — кричали они издалека уже. — К кому ищешь дорогу?

Микула кланялся, улыбался в бороду, а дружки за него выкрикивали:

— За невестой, за Глафирой-красой!

— Так просто не пройдешь, — отвечали девицы. — Плати выкуп!

В ход пошел пирог, горшочек каши да лоскут холста — чем богаты, тем и рады. После пришлось дружкам попотеть — и вприсядку станцевали, и силушку показали молодецкую.

После нескольких шуточных испытаний и припевок двери распахнулись, и Микула вошел в избу.

Глашка встретила жениха в плакальной рубахе — длинной, белой, почти без украшений, с красным швом по краям. В этой рубахе невеста по обычаю и причитала, готовясь прощаться с отчим домом. Лицо ее было серьезным, даже немного печальным — так требовал обряд, хотя по глазам видно: счастлива.

Плакальщицы надсадно упивались положенными песнями, о том, как девица младая умирает для своего роду, чтобы в новом возродиться, стать мужней женой. Мне это все было в новинку и даже немножечко диковато. У нас-то всегда свадьба смехом и шутками сопровождалась, а тут — рыдают. Еще и невесте улыбаться не положено. К обряду подходили серьезно. Она все в пол глядела.

После выкупа наступило время переодеваться. Подруги помогли ей облачиться в венчальный наряд.

Теперь Глаша показалась в ином наряде — белая рубаха с красной вышивкой по вороту и по рукавам, поверх — пышный сарафан из бордового шерстяного полотна, украшенный узорной кисеей и лентами. Выглядел он тяжелым, но очень добротным. Шерстяной пояс, оборачивал девичью талию дважды, на груди — ожерелье из речного жемчуга, семейная реликвия. Про него Глаша уже пару дней как с гордостью девчонкам говорила. Косу ей переплели, добавили ленты и полевые цветы.

Туфельки невесте подарил Микула, как того требовал обычай: жених дарит обувь, потому что вместе с ним она уходит из отчего дома.

Я стояла в толпе у ворот и смотрела на все это со стороны — и, признаться, любовалась. Как бы мы с Глашкой ни ссорились, а выглядела она нынче ровно как из народной картинки.

Когда с переоблачением было готово, дружки снова ударили по гармошке, и вся ватага отправилась к церкви. Девицы пели свадебные песни, старухи несли иконы, плакальщицы старались на славу, а дети бежали с процессией, бросая под ноги молодым зерно и хмель — на богатство и веселую жизнь.

В церкви венчание прошло чинно. После молитв и крестного знамения молодые вышли под звон колокольчика. Невесту вывели под руки — к порогу новой жизни.

Я за всем наблюдала с интересом. Дело ли? Впервые такое увидать! Очень уж все отличалось от привычных мне современных, виденных мною, свадеб. Тут такое проникновение и уважение традиции ощущалось, что и сама я невольно словно прикасалась к чему-то существенно важному. Слово “таинство” вдруг обрело смысл.

У дома Микулы уже накрывали столы. Двор был подметан, столы расставлены длинные, поверх которых выстланы холстины. На них — щи в чугунках, пироги, каши, соленые огурцы, квашеная капуста, моченые яблоки, грибы, курица жареная, блины и хлеба ржаные.

В бочонках стояли брага и квас, а в крынках — молоко и простокваша.

Когда молодые переступили порог, свекровь встретила их хлебом-солью, осыпала зерном, а затем провела к “посаду”.

Настал обряд, что всегда трогает женскую половину села — расплетание девичьей косы. Глашка сидела на лавке, опустив голову. Старшая женщина в роду сняла с ее волос венчальную ленту, расплела косу, потом заплела две, как носят замужние, и надела повойник. С этого мгновения Глашка переставала быть девицей.

Подруги пели протяжные песни — не скорбные уже, а свадебные, веселые. Мужики плясали “дробушку”, кто-то тянул частушки, гармошка ревела так, что окна дрожали.

Свадьба кипела, как ярмарка. И несмотря на весь шум, на хмель, на смех — в этом было что-то трогательно-старинное. Признаться, я и сама не заметила, как стала подпевать простым мотивам и вместе с другими женщинами участвовать в обрядах. Туда звали всех, кто был приглашен за главный стол.

— Богато гуляют, — шепнула мне Виталина, когда мы снова уселись за стол. — Видать, Микулины родичи расстарались.

Я кивнула, оглядывая гостей. Почти все село собралось — и старики, и молодежь, и дети. В красном углу под образами сидели молодые, а по обе стороны от них — родители и самые почетные гости. Я заметила среди них и Семена Терентьевича. Вот ведь хитрец! А ведь с его ловкой руки и живого ума все это и сотворилось. Ни за что не поверю, что Микула сам к Глашке посватался.

Гаврила сидел напротив меня, через стол. Он хмурил брови, словно был чем-то озабочен, но, поймав мой взгляд, улыбнулся:

— Красный цвет тебе к лицу, Дарья.

Я смущенно поправила одолженный у Виталины сарафан. Давно меня так не смущали мужские комплименты.

Началось застолье. Благословили молодых, поднесли им хлеб-соль, и все выпили первую чарку за их счастье. Потом потянулись бесконечные тосты, шутки, песни, пляски.

К вечеру стал заметен настрой гостей — некоторые уже крепко захмелели, другие разошлись не на шутку в плясах и песнях. Скоро надобно будет провожать молодых к брачному ложу и чем ближе к тому моменту, тем крепче звучали шуточки. Пока, впрочем, самые ретивые получали шутливые подзатыльники и взашейники от своих жен.

А вот Виталина с Кузьмой то и дело под шумок сбегали в укромные уголочки, а возвращались раскрасневшиеся, с блестящими глазами.

— Смотри-ка, — Гаврила присел рядом со мной на лавку, когда моя подружка снова сбежала от моей компании. У самой уж губы припухшие были, и хорошо б никто кроме меня того не заприметил. — Кажется, следующую свадьбу в селе будем гулять у Кузьмы с Виталиной.

— Похоже на то, — кивнула я, следя за тем, как подруга лихо отплясывает с Кузьмой.

— А ты что невеселая сидишь? — спросил Гаврила. — Праздник ведь.

Я пожала плечами:

— Просто смотрю, как люди веселятся.

— Пойдем, — он встал и протянул мне руку. — Покажу кое-что.

Я с удивлением взглянула на него, но послушно поднялась и взяла его под руку. Мы незаметно для других выскользнули со двора. Вечер был теплый, над селом плыл аромат цветущих деревьев и трав.

— И куда ты меня ведешь? — спросила я, когда Гаврила уверенно зашагал в сторону кузницы.

— Хочу тебе свою работу показать, — ответил он. — Ту самую, о которой говорил на мельнице.

Я вспомнила, как несколько дней назад он обмолвился, что сделал что-то особенное, на что ушло много времени. Но тогда мы были прерваны, и разговор не продолжился.

Я покосилась через плечо, но до нас никому вовсе дела не было…