Глава 26

Мы пошли не по главной улице, а вдоль кромки леса. Тут в сумраке вечернем уже и не видать нас было издали. Всяк безопаснее и спокойнее, чем напару по центру селу вышагивать. Пусть бы мы и работали часто вместе, но все ж вот так вечерами под руку расхаживать было, пожалуй, немножечко с лишком.

Но мне почему-то сегодня хотелось именно вот так идти. Под руку то есть. Гаврила и сам не возражал, держал локоть согнутым, но за руку меня не брал, бдел дистанцию, что я установила. Это было правильно, пожалуй, потому как я, наверное, вовсе от него сбежала бы, коли б он стал в открытую ухаживать. Особенно сегодняшним вечером, когда в селе свадьбой пахнет.

Не знаю… не готова я была с кем-то себя связывать. Да и сколько мы знакомы? С месяц прошел? Тут, чай, не двадцать первый век, когда можно съехаться и пожить вдвоем, чтобы притереться и присмотреться. Коли что увидят промеж нас, точно сватать станут.

А ну как выйдет потом, что он лапти по всей избе разбрасывает или еще чего скверное делает, что меня раздражать станет и все любовные зачатки погубит?

Нет, не готова я к таким поворотам. Узнать бы его сперва получше в разных ситуациях. Да и себя узнать бы тоже. На чем я готова буду остановиться? Чего мне будет достаточно? А коли и правда задамся целью вольную получить, пойдет ли Гаврила за мной следом или захочет простой жизни, какую сейчас имеет?

Слишком много вопросов, ответов на кои я пока в разуме своем не имела.

Как зашли в кузню, Гаврила зажег лучину и подвел меня к верстаку, на котором лежал какой-то предмет, накрытый тканью.

— Вот, — он аккуратно снял ткань, и перед моими глазами предстала удивительно красивая металлическая роза. Листья, стебель, лепестки — все сделано с такой тонкостью и мастерством, что казалось, цветок вот-вот зашевелится от ветра. Бутон размером был аккурат с мою ладонь. Стебель ее, с листиками, длинной в локоть и толщиной с полпальца. Изящная работа, чистая. Почти ювелирная! На листочках даже прожилки видно. Лепестки каждый на другой не похожий, на краешке чуть загибаются, как у настоящего светка!

— Гаврила... — я от восхищения вовсе все слова растеряла. Только и могла, что глядеть на эту красоту. — Это... это прекрасно!

Гаврила смущенно опустил глаза.

— Хотел тебе подарить. За мельницу, большое дело для села. И... просто так.

Он протянул мне розу, и я бережно взяла ее в руки. Металл был на удивление теплым, словно вобрал в себя тепло рук своего мастера.

— Спасибо, — только и смогла выговорить я. — Никогда не видела ничего подобного.

Гаврила улыбнулся, и в его простой, открытой улыбке было столько тепла и искренности, что у меня невольно защемило сердце. В груди так горячо сделалось, так благостно, что смеяться хотелось.

Когда в последний раз кто-то дарил мне что-то, сделанное своими руками? Когда кто-то смотрел на меня с таким теплом?

Мы какое-то время смотрели еще друг на друга. Вернее я то на цветок, то на Гаврилу, а он на меня глядел неотрывно. Глазами своими сверкал, точно уголья разгорались в печи. И чудилось мне в том пламени что-то более глубокое, чем он словами говорил.

Я провела пальцами по краям лепестков. Тонкие, но гладкие.

— Специально выглаживал края, чтобы ты не поранилась.

Я подняла на него взор в ту же секунду. Это что выходит? Вот такое проявление заботы? Выходит, что этот цветок из металла выглаживая он обо мне думал? Вечерами делал, в одиночестве?

Теперь уж я не могла на него перестать смотреть. А сама дышала все глубже по мере того, как он приближался. Неспешно, но так неумолимо, что я даже моргнуть боялась, чтобы ни доли секунды всего этого действа не упустить.

Он моей щеки коснулся. Пальцы мозолистые, теплые, прошлись по скуле и поймали непослушный завиток.

— Гаврила… — выдохнула я, а он чуть пригнулся, вперед подался и, щекоча мне лицо рыжеватой своей бородой, приник к моим губам.

Целомудренно, но крепко. Замер, точно тепло моих губ вбирая и даря свое. Мягкий, то в то же время твердый.

А когда оторвался, я стояла ни жива ни мертва. Только и могла, что глядеть на него, совершенно пустая головой.

Зато в груди канарейки верещали, громко, переливчато. А от цветка, который я к себе прижимала, жар по груди расходился.

— Смутил тебя? — тепло усмехнулся Гаврила, боле не пытаясь ко мне приблизиться.

Прямой, как и всегда, он не стал ходить кругами, смотрел на меня без утайки, не пытаясь боле скрыть того, что чувствовал.

В том был весь Гаврила. С ним можно было спокойно себя ощущать, не станет играть, юлить или дурное втихоря задумывать.

— Немножко, — призналась я, все еще прижимая к груди металлическую розу. — Не ожидала.

— Прости, коли что не так, — он отступил на шаг, оставляя мне побольше пространства. Воздуха и правда не хватало. — Не хотел обидеть или напугать. Просто... видишь ли, Дарья, я давно уже не встречал женщины, которая бы заставила меня снова почувствовать... что-то.

Его искренность тронула меня. И в очах теплых, что глядели на меня сейчас, было столько ее, что хватило бы на целую жизнь.

— Ничего просить не буду, — добавил он, наблюдая, очевидно, мою растерянность. — Просто хотел, чтобы роза эта у тебя была. Чтоб помнила, что есть человек, который тебе... рад.

Я чуть улыбнулась. Кивнула. Мысли в голове как-то разом все в стороны разлетелись и сложно их было вместе собрать, чтобы что-то путное ответить.

— Спасибо, Гаврила. Это очень ценный подарок. — Я погладила металлические лепестки, удивляясь их совершенству. Снова подняла взгляд. Чего он ждал от меня? Точно ведь не пламенных признаний. Коли разглядел меня, коли приглянулась, значит должен понимать мою природу? — И... мне было не неприятно… правда. Просто я сама не знаю...

— И не нужно знать сейчас, — он покачал головой, прерывая мою чуть сбитую речь.

Вот ведь как бывает — барину прекословить не боюсь. Мужиками управлять тоже. А как поцеловали меня, так и теряюсь. Но ежели давеча, когда тот нежданный гость подобное творил, я разозлилась, да еще и влепила ему, то теперь… Теперь на сердце было тепло и спокойно. Грело приятно, не томительно, а глубоко и свободно.

— Времени у нас много, — добавил он. — Я никуда не тороплюсь.

Этой фразой он словно окончательно снял с меня тяжесть. Не требовал немедленного ответа, не просил обещаний, не ставил условий. Просто дал понять, что его чувства есть, но и мои тоже важны.

Я смотрела на Гаврилу и думала — что же я чувствую к нему? Уважение? Без сомнения. Симпатию? Конечно. Он умный, надежный, трудолюбивый. С ним спокойно, как за каменной стеной. Но назвать ли это любовью? Могу ли я представить с ним свою жизнь?

Образ Гаврилы, как моего мужа, хозяина в нашем общем доме, вдруг возник перед глазами так отчетливо, что я даже растерялась. Вот он сидит за столом после трудового дня, вот поправляет что-то в сенях, вот укачивает на руках... ребенка?

Я тряхнула головой, отгоняя видение. Слишком уж это было... домашним. Слишком настоящим. И почему-то страшным. Ведь я не отсюда, я из другого времени, другой жизни. Имею ли я право привязывать к себе человека, когда сама не знаю, надолго ли здесь? Для чего здесь? Как вообще сюда попала?

— Нам, наверное, пора возвращаться, — сказала я, наконец. — А то хватятся.

— Конечно, — Гаврила кивнул.

Он аккуратно обернул розу в ткань, чтобы я могла спрятать ее в узелок, который взяла с собой на свадьбу, и мы вышли из кузницы. Обратный путь проделали молча, но молчание было не тягостным, а каким-то... уютным.

Когда мы вернулись к дому Микулы, там еще продолжалось веселье, хотя многие уже разошлись. Молодых увели в клеть, что за избой была пристроена, где им предстояло провести первую свою брачную ночь. В избе-то по поверьям не положено было, надобно иное место. Так чтоб и не изба, и не улица.

Зато гости еще пели песни и танцевали во дворе.

Я тут же стала искать глазами Виталину. Обещала ведь проводить меня домой, а теперь и не видно ее нигде. Ни ее, ни Кузьмы.

— Агафья, — обратилась я к сидящей за одним из столов сотоварке, та уж тоже собиралась уходить, — не видала ли Виталину?

Агафья оглянулась по сторонам, а потом наклонилась ко мне:

— А ты, родненькая, где была-то? Тут без тебя такое... — она понизила голос. — Скандал случился! Да не простой!

— Какой скандал? — встревожилась я.

— Марфа Кузьмина, — Агафья кивнула в сторону полной женщины, которая громко разговаривала с другими гостями, — совсем осерчала. Как увидала, что сынок ее с твоей Виткой опять в сенях шушукается, так и разошлась не на шутку. Стала кричать, что нечего ему с прачкой время тратить, и велела с Настасьей плясать.

— С Настасьей? — переспросила я, вспоминая рыжеволосую девушку, дочь зажиточного мельника из соседней деревни, приехавшую на свадьбу с родителями. — Почему это?

— Да ты что, не знаешь? — удивилась Агафья. — Марфа давно уж хочет Кузьму с ней сосватать. У Настаськи-то отец при мельнице, да и земли у них немало. А Виталинка хоть и хорошая девка, да бесприданница. Родители ее кроме избы да пары коз ничего дать не могут.

Я мысленно выругалась. Такие вещи, такие... средневековые! Из-за денег и положения разрушать счастье двух молодых людей!

— И что было дальше? — вопросила я тем же шепотом, уже предчувствуя недоброе.

— А то и было, — вздохнула Агафья. — Кузьма-то заупрямился, сказал, мол, не пойдет плясать с Настасьей, а только с Виталиной и хочет. Мать его за рукав тащила, он уперся. Ой, позор-то какой! Здоровый парень ведь! Мужик, считай! А Виталинка твоя стояла-стояла, да как разревется! И убежала. Кузьма за ней кинулся, так Марфа давай кричать, что лучше его проклянет, чем позволит на голытьбе жениться. А Прохор Кузьмин, — она кивнула в сторону бородатого мужика с суровым лицом, — и вовсе ремнем пригрозил. Мол, силой образумим, если надо.

Гаврила, который стоял рядом и все слышал, нахмурился. Мы с ним переглянулись понятливо. Да и что тут не понять было? Керосином все это пахнет!

— А дальше что?

— Да с тех пор их и не видать, — пожала плечами Агафья. — Может, Виталинка домой побежала, а Кузьма тоже где отсиживается. Знаю только, что Марфа всем объявила — костьми ляжет, а не будет у них свадьбы. Да и Прохор тоже такого мнения.

Я переглянулась с Гаврилой:

— Мне нужно найти Виталину. Она, должно быть, себе места не находит.

— Я с тобой, — тут же отозвался Гаврила.

Мы сначала отправились к дому Виталины, но там было темно и тихо.

— Может, к тебе пошла? — предположил Гаврила. — Вы ведь подруги.

Мы поспешили к моей избе, но и там Виталины не обнаружили. Зато у крыльца сидела ее мать и тихо плакала.

— Евдокия Степановна, — я бросилась к ней, — что случилось? Виталина где?

Женщина подняла на меня заплаканное лицо. Мне плохо сделалось от той тоски обреченной, что во взоре ее отразилась.

— Убеглась она, Дарьюшка! С Кузьмой! Она-то домой со свадьбы примчала вся уреваная, я ее токмо успокоила, а тут Кузьма! Стучал в дом так, что я боялась — дверь выбьет.

Я села рядом с ней прямо на ступеньках крыльца. За руку ее взяла, погладила успокаивая.

— Пришлось пустить, — продолжила она. — А как пустила, он сам в ноги ей упал. Говорил, что жизнь не мила, что не возьмет он никакую Настасью, что лучше на том дубу вздернется, а без Витки жить не будет. И что немедля они венчаться поедут, коли такое дело.

У меня сердце в желудок провалилось. Я метнула взглядом на Гаврилу, тот стояла смурнее тучи.

— Как в город? — глухо вопросил он — Вот так посреди ночи?

— Ой, не знаю! Она ж тут же принялась вещи собирать. Узелочек взяла и они умчали. Как ни уговаривала, да куда мне! Ты ведь знаешь Виталину, она ведь коли что решила — хоть трава не расти!

— Они вдвоем ушли? — уточнила на всякий случай.

— Им Федька помогал, дружок Кузьмин. Вроде как Кузьма лошадь у отца взял, — всхлипнула Евдокия. — Федька мне сказал, что до утра они уж далеко будут. Марфа как узнала, так к приказчику сбегала, чтоб доложил барину! Все грозилась, что изловят их, да Кузьму в солдаты сдадут за конокрадство, а Виталинку... — она снова зарыдала.

Вот так подробности всплыли! И после этого Марфа эта, будь она не ладна, преспокойно сидит на свадьбе и нос перед всеми задирает, какая она молодец?

Вот уж заботливая маменька, ничего не скажешь. Любовью к сыну так и блещет.

Гаврила положил руку мне на плечо, встав с другой стороны.

Я Евдокию еще по руке погладила и на него поглядела.

— Что думаешь? — я решила не ходить вокруг да около. Все ж Гавриле местные порядке больше понятны.

Я-то понимала, что без согласия приказчика и барина, венчаться молодые вряд ли могут. Но насколько это серьезный проступок? Чтобы вот так всем наперекор?

— Барин — человек справедливый, — отозвался кузнец, поглядывая на плачущую мать. Видно было, что и его вся эта история трогает. — А Кузьма ведь не чужую лошадь взял, а отцову. Да и не конокрад он, а сын, который имущество семейное взял без спросу. Разберутся.

Я обняла несчастную женщину, понимая, каково ей сейчас. Дочь сбежала, будущее под угрозой, а она ничего не может сделать.

— Не плачьте, — я ее по спине поглаживала. Та вся дрожала бедняжка. — Может, все обойдется. Если они и правда в город ушли, да обвенчаются там, что Марфа сделает? Не развенчает же.

— Да кабы успели они, — между всхлипов ответила Евдокия. — А ну как догонят их? Тогда Виталинке моей совсем худо придется. Марфа-то грозилась, что в мокрое место изведет ее, а Прохор и вовсе... — она не договорила, снова зарыдав.

— Чего он? — тихо спросил Гаврила.

— Сказал, что забьет насмерть! — выдохнула Пелагея. — Говорит, никакая девка не смеет против воли его идти! И якобы сам барин с ним согласен, что так слуг неразумных учить надобно!

— Не может такого быть, — твердо сказал Гаврила, и я с ним была согласна. Вот не верилось мне, чтобы барин наш такое смолвил. — Александр Николаевич не такой. Он не позволит избивать девушку. А если Прохор хоть пальцем тронет Виталину — я сам ему все кости переломаю.

Я с благодарностью посмотрела на Гаврилу. В его голосе была такая твердость, что сомневаться не приходилось — сделает, как сказал.

И все ж сидеть и ждать было не в моей природе. Коли этих Ромео с Джульеттой изловят, надобно их обезопасить заранее.

И да, пусть мне больше всех надобно, но уж такова моя природа.

— Ты куда? — спросил Гаврила, когда я поднялась со ступеней.

— В усадьбу.

Кузнец, бедолага, только вздохнул, но за мной пошел. А я и сама тихонечко выдохнула. С ним-то было не так страшно.