Глава 27

Не знаю, что я ждала услышать от господ. Не знаю, что сама собиралась им сказать. Но одно знала наверняка — оставлять это вот так просто нельзя.

Виталинка не раз меня выручала. Да и попросту я ощущала за нее какую-то ответственность. Вроде как за младшую сестренку, коей у меня никогда не было.

— Дарья, погоди, — Гаврила едва поспевал за моими шагами. Это с его-то ростом.

— Нет времени ждать, Гаврила. Коли мы первыми не объясним все происходящее, коли Марфа, зараза такая, все обрисует через Семена Терентьевича с одной ей интересной стороны, может худое выйти.

— Не думаю, что все так страшно, — упорно отозвался Гаврила, но останавливать меня не стал, нагнал и поравнялся со мною на дороге.

Я его оглядела выразительным взглядом. Гаврила на это лишь свой обычный “хмф” издал в бороду.

Не понимает разве, чем все вылезти может? Разве ж он не лучше меня это знать должен?

У входа на господскую половину усадьбы мы увидели Семена Терентьевича. Он стоял у дверей, расхаживая туда-сюда, руки при этом держал за спиной. И вид имел весьма недовольный. Заметив нас, приказчик вздрогнул и нахмурился.

— Вы чего здесь? — вопросил он, оглядывая нас обоих. Точно с нашим приближением тучи неба ночного еще пуще сгустились.

— Семен Терентьевич, — я не стала медлить или заискивать, сразу к делу решила перейти. Коли уже Марфа у него побывала, так точно он сюда по этому поводу и явился. — Вы же уже знаете, верно? Про Виталину и Кузьму.

Приказчик губы поджал, брови у переносицы собрал хмуро, насупился. Вздохнул горестно.

— Знаю, — кивнул, на дом через плечо поглядывая, словно боялся, что нас услышат. — Марфа-то сразу примчала, все требовала погоню снаряжать.

— А вы что? — Гаврила со мною рядом встал. Семен Терентьевич на фоне его фигуры вовсе крохотным казался, и, кажется, понимал и сам это. Отшагнул чуток, покосился на кузнеца, точно тот его давил своею монументальностью.

— Ничего пока, — проворчал приказчик. — Доложить-то барину должен, служба такая. А с другой стороны... Витку-то жалко. Девка хорошая, работящая и добрая, что немаловажно. И Кузьма парень крепкий. Чем не пара? Да и тебе же обещал подсобить. Только вот Марфа...

— Потому мы и пришли, — я перебила его. — Давайте вместе к барину пойдем. Объясним все как есть. Он же справедливый человек, вы сами говорили.

Приказчик пригладил свои залысины. Ох явно ему не по нраву было, что приходится вот этак выкручиваться.

— То-то и оно, что справедливый. Но и не любит, когда самовольство крестьянское начинается. Порядок ценит. А тут все же и лошадь без спросу взяли, и убегли, нарушив волю родительскую.

— А что, по-вашему, лучше два сердца разбитыми останутся? А ежели б кто из них потом на себя руки наложил? Что б про село говорить стали? Что барин за крестьянами следит так, что и не знает, что у него под боком творится, что те от горя с собой кончают? — Я с каждым словом на Семена Терентьевича ближе наступала. Тот кривился, голову в плечи вжимал, но терпел. Стоял на месте. — Или пускай Прохор с Марфой Виталину в землю вгонят? — я не сдерживала своего возмущения. — Вам что важнее — порядок или человеческая жизнь?

— Тише ты, — Семен Терентьевич на меня шикнул и огляделся по сторонам. — Не накручивай. Никто никого в землю не вгонит. Прохор может душой горяч, да не настолько злобен.

— А вы готовы рисковать жизнью Виталины, проверяя, насколько он злобен? — я не отступала.

Гаврила положил руку мне на плечо:

— Дарья, кажется мне, Семен Терентьевич, все ж на нашей стороне. Не пори сгоряча.

Я на кузнеца поглядела. Видать и правда разволновалась шибко.

Выдохнула. Глаза прикрыла.

Приказчик долго смотрел то на меня, то на Гаврилу, а потом кивнул:

— Ладно. Пойдем. Только держи язык за зубами, Дарья. Я сам буду говорить. Хотя… кому я об этом говорю. Нарвешься ты рано или поздно на порку, Дарья. Ох, нарвешься.

В этот момент дверь черного входа, возле коей мы стояли, отворилась, и на пороге появился Александр Николаевич собственной персоной.

— Значит не показалось, — усмехнулся он. — Голос Дарьи сразу узнал, кто еще этак возмущенно может высказываться на моего приказчика? — я потупилась, прячась от его взгляда. — И что за собрание у дверей моего дома? Семен Терентьевич? В чем дело?

— Барин, простите, что тревожим в такой час, — приказчик поклонился, а следом за ним и мы с Гаврилой. — Дело у нас к вам... неотложное.

— Вижу, — кивнул Александр Николаевич. — Раз уж целой делегацией пришли. Ну, проходите.

Он отступил, пропуская нас в дом. Мы вошли через черный ход, прошли по узкому коридору для прислуги и поднялись по лестнице на второй этаж, где располагался кабинет барина.

Я прокручивала в голове разные варианты развития событий. Что решит Александр Николаевич? Как отреагирует?

Взгляды мои, похоже, были слишком жгучими, потому как в какой-то момент он даже поглядел на меня и бровь этак вопросительно выгнул. Но я сдержалась, сперва дойдем до кабинета. И желательно тихонько.

Страшило меня еще и то, что матушка его в доме. Вот как услышит эту нашу самую делегацию... Мне с ней общения на площади вдосталь хватило.

Но, похоже, окромя меня, и остальные понимали серьезность ситуации. Потому шли все молча и ступали не шумно.

— Итак, — начал барин, когда дверь за нами в кабинет закрылась. Он сел за письменный стол, мы ж остались стоять. — Что за неотложное дело в сей поздний час?

Семен Терентьевич глянул на меня, чем вызвал еще один любопытный взор барина в мою сторону. Но я понимала, почему приказчик на меня посмотрел. «Молчи, Дарья» — вот что говорил этот взор.

Он начал рассказывать о событиях ночи. Говорил он ладно, по делу, но как-то неприглядно для молодых. Только одни сухие факты произошедшего, что мне стало казаться, как бы это чем дурным не окончилось. Понятно, что Семену Терентьевичу надобно показать свою беспристрастность, но можно же было и как-то помягче для Виталины и Кузьмы все сие обернуть. Тем более, что он и сам обещал мне помощь в том чтобы их перед барином сосватать. А мельница-то уж почти готова.

— Словом, ваше благородие, — закончил приказчик, — сбегли они. А Марфа с Прохором теперь грозятся... непотребствами всякими.

— Какими именно непотребствами? — Александр Николаевич слушал всю его речь молча, а под конец и вовсе нахмурился.

— Да вот Дарья лучше расскажет, — неожиданно подтолкнул меня Семен Терентьевич. — Она с матерью Виталины говорила.

Я не ожидала, что Семен Терентьевич мне вот так слово даст. Может в том и был его замысел?

— Марфа грозится, что в мокрое место Виталину изведет, если та с Кузьмой обвенчается, — сказала я прямо, даже немного с вызовом. — А Прохор и вовсе говорит, что забьет насмерть.

Барин побледнел. Хотя и я, наверное, тоже. Недовольство на его лице проступило отчетливо.

— Забьет насмерть? И это при свидетелях говорил?

— При всем честном народе, на свадьбе, — подтвердил Гаврила, когда барин нас всех взором обвел. — И еще сказал, будто вы сами с ним в том согласны, что так следует непокорных учить.

— Что за вздор! — Александр Николаевич стукнул ладонью по столу. У меня аж от сердца чутка отлегло. — Я никогда...

Но закончить барин свою речь возмущенную не успел.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Анна Павловна, мать барина. В ночном чепце и домашнем платье, но с таким величественным видом, словно собиралась на императорский прием.

— Сашенька, что за шум в такой час? — она окинула нас всех надменным взглядом, который смягчился лишь в момент, когда она посмотрела на сына. — Я уже полчаса слышу разговоры слуг о каком-то побеге и скандале.

Взгляд ее почему-то остановился на мне.

— Матушка, — барин ловко сменил тон и настроение. Даже выражение лица его просветлело. — Простите, что потревожили ваш покой. У нас небольшая заминка с крестьянами.

— Опять? — Анна Павловна поджала губы и перевела взгляд на меня. — И снова эта... девушка? Что ни случится в нашем имении, все твое имя слышу, Дарья. То мельницу восстанавливаешь, то профессору мне про тебя все уши прожужжал, теперь вот что?

Я потупилась, не зная, что ответить. Слова Анны Павловны были правдой — я и сама замечала, что слишком часто оказываюсь в центре событий. Не по своей воле, но все же.

— Матушка, не стоит винить Дарью, — мягко возразил барин. — Она лишь пытается помочь своей подруге. Дело довольно серьезное.

Анна Павловна прошла в кабинет и села в кресло у окна.

— Раз так, я послушаю. Рассказывайте все сначала.

Барин вздохнул, но спорить с матерью не стал. И мы снова, уже более подробно, рассказали историю Виталины и Кузьмы. О том, как давно они друг друга любят, как Марфа с Прохором настаивают, чтобы сын женился на другой, о ссоре на свадьбе, о побеге и угрозах.

Анна Павловна слушала молча, лишь время от времени поджимая губы или приподнимая брови. Когда мы закончили, она долго смотрела в окно, размышляя.

— Что ж, — сказала она наконец, — история старая как мир. И что вы предлагаете, Александр Николаевич?

Барин посмотрел на мать с некоторым облегчением. Ждал от нее иного?

— Я думаю, — начал он осторожно, но вместе с тем уверенно, — что в первую очередь нужно предотвратить насилие. Если Прохор и впрямь грозился убить девушку, это недопустимо. Ни при каких обстоятельствах. И уж тем более не имел он никакого права прикрываться моим именем.

— Согласна, — кивнула Анна Павловна, чем удивила меня до крайности. — Насилие над женщиной — это всегда преступление. Даже если эта женщина поступила неразумно.

— Но что делать с беглецами? — спросил Семен Терентьевич. — Их же нужно вернуть...

Взоры собравшихся обратились к Анне Павловне. А она в свою очередь глядела на меня.

И я про себя молилась... Лишь бы она не решила проучить меня. Что, ежели вздумается ей показать, что браки тут заключаются так, как велят старшие, чтобы еще разок ткнуть меня в то, чтобы я на ее сына не имела никаких видов?

Мой взор так и тянулся поглядеть на барина. Но я прекрасно в сей момент понимала, что ежели только дернусь в его сторону, матушка барская может расценить за сим жестом куда больше, чем я в него вкладывала.

— Ох, помнится мне, как с батюшкой вашим мы познакомились, — вздохнула барыня, наконец отрываясь от меня. Я незаметно выдохнула. — Какие стихи он мне писал, как под окнами высадил розовые кусты...

— Отец вас очень любил, матушка, — с теплотой произнес Александр Николаевич. — Думается мне, что и наши беглецы не меньшими чувствами связаны.

Анна Павловна покивала, все еще не торопясь с решением.

— Если они доберутся до города и обвенчаются, дело будет сделано, — протянула она задумчиво. — Тогда уже ничего не изменить.

Можно ли то было расценить, как одобрение? Я уж вовсе чего предполагать опасалась. Но однозначно была готова вступиться с новой речью.

Александр Николаевич помолчал немного. Выдохнул. Выпрямился в кресле.

— Пусть едут, — подытожил он. Мы с приказчиком переглянулись. — Отправьте кого-то за ними вслед. Передайте, чтобы после венчания сразу воротились в село и шли прямо ко мне, домой не заходя. Ни к Кузьминым, ни к Виталининым.

— А лошадь? — тихо уточнил приказчик.

— Лошадь, конечно, нужно вернуть, — кивнул барин. — Но не вижу особой проблемы, что взрослый сын из своего семейного хозяйства взял на время кобылу. Убытку семье от того никакого нет.

Я впрочем радоваться не спешила. И, похоже, правильно. Потому как Александр Николаевич нахмурился и добавил строже:

— Однако, самовольство это заслуживает порицания. Кузьма и Виталина понесут наказание. Должного уважения ни к родителям, ни к моей власти я в таком побеге не вижу. Следовало бы прежде ко мне обратиться за дозволением.

Семен Терентьевич переступил с ноги на ногу и кашлянул:

— Осмелюсь доложить, барин, что в том есть и моя вина. Я Виталине с Кузьмой обещал перед вами ходатайствовать после завершения мельницы. Может, они и решили, что все одобрение тем самым уже получили...

Ох, Семен Терентьевич, так бы вас и расцеловала! Не побоялся! Заступился-таки напрямую.

Барин поджал губы:

— И все же следовало дождаться моего слова, а не брать судьбу в свои руки. Как придут, решу, как с ними поступить.

Семен Терентьевич покивал согласно. Я вовсе очи долу опустила, но уж чувствовала, как внутри разливается тепло благодарности. Виталинка будет счастлива! Главное, чтобы теперь перед барином не опростоволосилась и покаялась вместе с Кузьмою.

— Как бы то ни было, как воротятся, сразу ко мне.

— Благодарствуем, барин, — Семен Терентьевич низко поклонился. — Вашу волю исполним. Кого отправить за ними прикажете?

— Наваха подойдет — он быстрый и дело знает, — ответил Александр Николаевич. — Пусть догонит их до города, передаст мои слова, что я требую их немедленного возвращения после венчания.

— А что с Прохором и Марфой? — осмелился спросить я. — Они ведь не успокоятся просто так.

Барин перевел взгляд на меня:

— Этим займусь лично. Сегодня же поговорю с ними. Дам понять, что никаких самосудов в моем имении не потерплю. И если кто посмеет девушку тронуть... Более того, коли б они всем скопом обратились ко мне с сим вопросом, то молодым бы не пришлось вот так все в свои руки брать. Все крестьяне на моих землях равны в своих правах, а Марфа и Прохор, похоже, решили, что они равнее.

— Александр, — мягко прервала его Анна Павловна, — думаю, будет лучше, если я сама с Марфой побеседую. Женщина женщину лучше поймет.

Барин с некоторым удивлением посмотрел на мать.

— Вы уверены, матушка? Это не слишком...

— Не слишком ли утомительно для меня? — она усмехнулась. — Нет, сынок. Я еще не настолько немощна. К тому же, если мы хотим, чтобы в имении был мир, лучше решать такие вопросы мягко. А если я напомню Марфе, как она сама когда-то за Прохора против воли своих родителей пошла... — барыня многозначительно улыбнулась.

— Неужто и вправду так было? — невольно вырвалось у меня.

Семен Терентьевич шикнул, но Анна Павловна только кивнула:

— Было, девонька, было. Я здесь давно живу и многое помню. Марфа из хорошей семьи была, а Прохор — голь перекатная. Батюшка ее на дух его не переносил. Сколько сцен было, сколько слез! А теперь вот, гляди-ка, сама так же своего сына неволит.

— Люди часто забывают свою собственную молодость, — задумчиво произнес барин.

— И еще я подумала вот что, — Анна Павловна повернулась к сыну, — может, и правда стоит дать молодым отдельную избу? Чтобы от родителей подальше начали. А то ведь Марфа не успокоится, будет невестку изводить.

— Можно ту, что на краю села стоит, — подхватил Семен Терентьевич. — После Федотовых пустует. Крышу только подлатать, а так крепкая еще.

— Вот и славно, — кивнул барин. — А с Прохором я сам разберусь. Объясню, что лучше ему с угрозами от барского имени поостеречься. Не хотелось бы наказывать хорошего работника, но если понадобится...

Я стояла, не веря своим ушам. Все решилось так... по-человечески! Никаких порок, никакого насилия, никакого «барин сказал — холоп исполнил».

— Ну, полагаю, вопрос решен, — Александр Николаевич встал. — Семен Терентьевич, отправляйте Наваха немедленно.

— Слушаюсь, барин, — приказчик поклонился.

Анна Павловна тоже поднялась:

— Я пойду распоряжусь насчет завтрака. Александр, вы ведь позавтракаете с нами? — она повернулась к дверям, откуда как раз показался зевающий Фридрих Карлович. — Ох, и вы профессор? Мы ждем вас к завтраку?

— О, мадам! Какая честь! — профессор тут же оживился. — С превеликим удовольствием!

Мне показалось или барыня слегка покраснела? Интересно...

— А вы что стоите? — вдруг строго спросил барин, обращаясь ко мне и Гавриле. — Идите, сообщите матери Виталины добрую весть. Пусть не убивается.

Мы поклонились и направились к двери, но тут Анна Павловна окликнула меня:

— Дарья!

Я обернулась, предчувствуя, как крадется ко мне что-то неблагостное. Не хотела я внимания барыни? Кажется, не выйдет.

— Да, барыня?

— Вот увидела нашего гостя и вспомнила... Фридрих Карлович рассказывал мне о твоих познаниях. Когда вопрос с нашим беглецами разрешится, я бы хотела, чтобы ты посетила мою гостиную.

— О, вы не пожалеете, Анна Павловна! — Фридрих Карлович, будь неладен, тут же вступился в разговор.

А мне не оставалось ничего кроме как низко поклониться, выказывая согласие.