Глава 29

Впрочем, несмотря на мое внутреннее беспокойство, дела сегодняшнего дня закрутили меня целиком и полностью.

Конечно, мы запустили мельницу, но мало было просто позволить жерновам крутиться. Требовалось как следует отладить механизмы. Смазать еще, где надобно. Сами жернова настроить, чтобы грубость помола отрегулировать. Мука-то тоже разная может выходить. В общем забот еще полон был рот.

В прачечную я сегодня уже не собиралась, но зато старшая, Матрена, сама ко мне заявилась после обеда.

— Таки сладила, — похвалила она меня, разглядывая, как крутится водяное колесо.

Мы присели на скамеечку, что работники уже давно смастерили у самого бережка, заприметив, что мне нравится в этом местечке сидеть. А что? Отсюда и речка с ее изгибом далеким видна, деревья по берегу вон как красиво склоняются. И саму мельницу видать, да не впритык, что голову задирать надобно, а целиком, во всей красе.

— Да, как видите, — кивнула я довольно. И как же кстати она пришла! Ведь я хотела с ней еще кой-какие свои задумки обсудить, прежде чем в жизнь их обличать.

О том мы с ней разговоры и повели. Я рассказала ей о стиральных машинах, и какой прогресс хочу привести в имение. Бочки с ручкой станут первой ступенью. После можно установить и такой механизм, чтобы кого-то в него впрягать небольшого. Ишака, быть может.

Матрена все это слушала с вниманием. И кивала. Серьезно так, обстоятельно.

— Выжималка твоя изрядно облегчила труд, это я уже вижу. Мельница тоже показала, что ты свое дело знаешь. Так что коли решишь прачечную по своему разумению перестраивать, можешь рассчитывать на мою поддержку. Только вот…

И замолчала на полуслове, вдаль глядя.

— Только что? — подтолкнула я ее продолжать.

— Не боишься? — и поглядела на меня. Прямо так, точно силясь этим взглядом предостеречь от всего и сразу.

Я улыбнулась, но без веселья. Вздохнула.

— Боязно, конечно, — призналась ей, взор свой на мельницу устремляя. — Да только и молчать не по мне, когда вижу, как и чего можно улучшить, чтобы людям проще жилось.

— Разве ж проще — всегда лучше?

— Не всегда, Матрена Кузьминична, но в том, что работы касается, такой, за которой спину гнуть приходится, да руки жечь щелоком, тут, пожалуй, что и за благо.

— Ой, Даренка, — покачала она головой. — Сколько лет в селе я живу, а такую девку, как ты, не припомню. Словно не там ты живешь. Тебе бы в город, на фабрику какую, где таланту твоему верное назначение бы дали.

— Скажете тоже, — отмахнулась я.

А у самой чутка защемило. Была в ее словах правда. Но и здесь мне работы вдосталь будет. Только бы не мешал никто.

Мы посидели еще немного, о том о сем разговаривая, да засобиралась старшая обратно. Я же вернулась к мельнице и тоже взялась дальше за дело.

К вечеру уж совсем рук не чуяла. Жернова настраивать это дело такое… мужики-то меня гнали, чтобы сама там ничего не ворочала, а только им указывала, оберегали, стало быть, но мне всегда как-то проще самой было такое сделать, чем объяснять, что сдвинуть надо вот ровнехонько на десяток сантиметров вправо…

В общем, когда пришла пора отправляться к барскому дому, а Александр Николаевич через Семена Терентьевича мне даже напомнить удосужился, что ждет меня вечером… Вид у меня был растрепанный и запыхавшийся.

— Мне бы хоть домой забежать, Семен Терентьевич?

Тот согласился, и я уж засобиралась в сторону дома, когда Гаврила меня перехватил.

— К барину пойдешь? — спросил как-то странно, на меня не глядя.

— Да, он поговорить хотел про мельницу. Теперь уж, когда она работает.

— Ясно, — и молчит, хмурится, бороду чешет.

— Гаврила? — я его за руку тронула, чтобы на меня поглядел. — Ты чего?

— А Семен Терентьевич с тобой пойдет? — да что за вопросы такие странные?

— Так наверное, — я все силилась сообразить, к чему он клонит. — Хочешь, и ты пошли с нами? Ты все ж тоже ключевую роль в работах…

Но он головой мотнул, когда я еще не договорила.

— Ежели не поздно ты воротишься, зайди в кузню? — сказал и, ответа моего не дождавшись, ушел восвояси.

Я поглядела ему вслед, немного растерявшись.

— Дарья! Ты здесь еще? — вопросил мне Семен Терентьевич, и я тотчас засобиралась в сторону дома.

Уж в избе, приводя себя в порядок, я нашла время задуматься.

Могли ли вопросы эти быть отражением Гаврилиной… ревности? Ох, даже головой потрясла. Да с чего бы ему ревновать меня? Да и к кому? К барину? Каждый ведь на селе понимает, что крепостной с барской особой разве что на сеновале полежать. А мне такое не надобно. И хотелось бы верить, что Гаврила меня уже изучил настолько, чтобы этот факт простой в его голове имелся.

В общем как мне мысль в голову закралась, так я ее и вытряхнула оттуда. И по большому счету, я ведь ничего ему не обещала, так какая тут ревность может быть? Да и барина он уважает. Не подумает же, что тот на меня какие-то виды имеет кроме корыстно-барских, во благо села, так сказать.

Или подумает?

Ох, что-то все чем дальше, тем на сердце мне неспокойнее делается.

Как до имения дошла, и сама не вспомню, ноги сами донесли, пока в голове это все перекручивала. Пожалуй, что новую выжималку было бы проще соорудить, чем во всем этом разобраться. Кто к кому что чувствует, чего от кого кому надобно… В делах сердечных я всегда была слегка простовата.

У заднего хода дома меня ждал Семен Терентьевич.

— Ну, наконец-то, идем, — кивнул он, за собой в дом приглашая. И даже дверь придержал при входе.

Мы поднялись на второй этаж по лестнице для слуг.

— Господин Шаховский все еще изволят с Анной Павловной сидеть в большой гостиной, слушают, как Наталья Николавна этюды играет на клавесине, — сообщил он мне вдруг.

Я покосилась на него. Это мне зачем такая информация? Я с господином Шаховским, как и с маменькой барина, никаких дел иметь не собиралась.

— Постарайся уйти раньше, чем они закончат, — тише, словно неразумной, объяснил Семен Терентьевич на мой непонятливый взгляд.

— Ох, — поняла я, — конечно. Спасибо, что предупредили.

— Шаховскому на глаза лучше вовсе не попадайся, — дополнил приказчик. Тут уж мне объяснять было не надобно.

Мы оказались возле кабинета барина и, после короткого стука и его дозволения, вошли внутрь.

— Александр Николаевич, вы велели Дарью привести, — поклонился приказчик привычно. Я за ним.

— Ах, Дарья, — барин оторвался от подписи бумаги, что перед ним на столе лежала, — да, спасибо Семен.

Я прошла внутрь, остановилась чуть сбоку от стола. Александр Николаевич же глядел на приказчика, который встал рядом со мной.

— Ты что-то хотел, Семен? — уточнил у него барин.

Семен Терентьевич поглядел сперва на него, после на меня покосился.

— Ты можешь быть свободен, — дополнил барин.

Приказчик с ним не спорил, поклонился еще разок и вышел из кабинета. А барский взор обратился ко мне.

Барин отложил перо и долго смотрел на меня, словно в раздумьях. Стол разделял нас, но отчего-то мне казалось, будто между нами всего ладонь расстояния. Точно воздух сгустился и окутал нас обоих. Странное дело.

— Садись, Дарья, — он указал на стул напротив. — Ты, верно, устала сегодня.

Я нерешительно опустилась на краешек стула, выпрямив спину и сложив руки на коленях, как учила меня Виталина — “чтобы при господах прилично сидеть”. Еще, конечно, требовалось голову опустить и на барина не глядеть вот так прямо, но уж это я себя не смогла заставить. Тем более, что мы с ним в работе уже столько раз общались, что я про себя удивлялась, как до сих пор ни разу на “ты” к нему не обратилась.

Александр Николаевич усмехнулся, заметив мою напряженность.

— Ты словно на иголках сидишь, Дарья. Будто я хоть раз тебя чем обидел. — отметил он.

— Простите, барин. — Я улыбнулась невольно. И заставила себя чуть расслабиться.

— Не за что тебе извинений просить, — и он улыбкой ответил. И смотрит ведь так пристально, все по моему лицу подмечает. А мне почему-то краснеть от того захотелось. — Я позвал тебя, чтобы поблагодарить. Честно говоря, когда я тебе эту работу поручал, никак не ожидал, что ты вовсе возьмешься. А ты возьми да согласись. А как чертить начала в тот раз, мне и вовсе не по себе сделалось. Едва не присел там же, где и стоял.

— Вам? — Я пыталась вспомнить тот первый четреж, и что-то не припоминалось, чтобы Александр Николаевич хоть как-то выказал настолько большое удивление. Похоже, эмоции он прекрасно скрывать умеет.

— Неожиданно это было, уж поверь, — он откинулся на спинку кресла и ослабил шейный платок. — А после и вовсе так завертелось, что я и теперь не знаю, что о тебе думать.

“А не надо обо мне ничего думать”, — едва не сорвалось с языка. Но в то же время польстило внезапно.

— Твоя работа с мельницей превзошла все мои ожидания.

— Рада стараться, барин, — ответила я, как полагается.

— Оставь, — он махнул рукой. — Мы одни, можешь говорить свободнее.

Но меня эта фраза только сильнее разбередила. Он смотрел на меня внимательно, без положенной строгости, что обычно проявлялась в нем при людях. В глубине его темных глаз читался... интерес? Или иное чувство?

— Мельница твоей работы восхитила даже Шаховского, хоть он и пытался скрыть это, — продолжил барин. — А для него признать чужой успех — дело неслыханное.

— Мне показалось, он не особо дружелюбно настроен к вашему имению, — осмелилась заметить я. Этот вопрос тоже терзал меня, и раз уж пришлось к слову, хотелось бы из первого источника все прояснить да сложить картину яснее.

Александр Николаевич помрачнел немного. Подхватил карандаш со стола, покрутил его в пальцах.

— У нас с Дмитрием Павловичем, — начал все же, но как бы нехотя, — давние... разногласия. Особенно обострившиеся после смерти отца.

Он встал из-за стола, подошел к графину на боковом столике, налил себе бокал. Затем, помедлив мгновение, налил второй и протянул мне.

— Выпей. Это хорошее бургундское. За успех мельницы.

Я растерялась. Барин предлагает мне бокал? Из своих рук? Это было так... по-человечески. Словно я не крепостная, а гостья в его доме.

— Спасибо, барин, — я осторожно взяла бокал, силясь скрыть внезапную дрожь в кончиках пальцев.

Он вернулся в кресло, отпил из своего бокала и посмотрел на меня с какой-то новой задумчивостью.

— Один из хороших друзей нашей семьи написал мне довольно тревожное письмо из Петербурга. Он беспокоился, что маменька не закрывает кредитные линии в швейных мастерских. Словно специально тянет. В свете уже об этом поползли слухи. Мне пришлось вернуться в имение, чтобы проверить. И здесь дела были куда хуже, чем я ожидал. — Он отпил еще немного, задумчиво глядя в пространство перед собой, точно вспоминал те события. — После смерти отца маменька уверяла, что сумеет управлять хозяйством сама, но... — он вздохнул. — У нее свои представления о том, как следует вести дела. Больше внимания балам и новым платьям, чем счетным книгам.

Я осторожно попробовала напиток. Тот оказалось сладковатым, с кисловатым виноградным послевкусием. Непривычно, но приятно. Что же до дел Анны Павловны… Теперь мне стало понятно, отчего имение было в упадке. Женская рука пришлась не к месту.

— Имение было на грани разорения, — продолжал барин. — Шаховской давно мечтает присоединить наши земли к своим. Он уже предлагал выкупить часть, а затем, я уверен, забрал бы и остальное. Но я не мог этого допустить. Это земли моей семьи. И пусть раньше я больше увлекался своими изысканиями… Но род Строгановых уже не первое поколение живет здесь и, надеюсь, так оно будет и дальше. По крайней мере я сделаю все для этого возможное. И это уже не говоря о том, сколько людей зависят от нас. Передавать бразды правления Дмитрию Павловичу…

Он качнул головой, словно ему даже мысль об этом претила. И я в том могла его понять.

— Вы поступили правильно, вернувшись, — я попыталась его немного приободрить.

— Правильно? — Александр Николаевич горько усмехнулся и вернул свой взгляд из пустоты перед собой на меня. — Возможно. Но это заставило меня отказаться от собственных планов, от научной работы. От путешествий, которые я готовил...

— Путешествий? — невольно заинтересовалась я.

Он посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— Да. В Южную Америку, изучать местные образцы флоры. Профессор Фридрих привил мне любовь к естественным наукам. У меня даже была договоренность с одной экспедицией...

Александр Николаевич подошел к полкам с книгами, достал одну и протянул мне. Я отставила бокал на стол и взяла книгу. Это был атлас с изображениями экзотических растений и животных.

— Вот, посмотри. Разве это не чудо? Другой мир, другая жизнь. Мы могли бы познакомиться с местными коренными народами, познать их ценности, взглянуть на этот мир совершенно с иной стороны. А сколько чудес найти… Говорят, в тех лесах множество целебных растений.

Я перелистывала страницы не без интереса. Яркие картинки изображали заграничных животных. Огромные анаконды, пятнистые ягуары с хищными мордами и огромными клыками, маленькие цветные колибри… А еще растения: пестрые цветы невообразимых размеров, причудливые деревья, а еще… джунгли амазонии. Представляю, сколько интересного можно было бы найти в тех местах.

Не все картинки выглядели реалистично. Какие-то животные вовсе казались мне карикатурными, но в тех временах, где я жила теперь, даже такое изображение, наверняка считалось большой ценностью.

— Потрясающе, — прошептала я, представляя, сколько всего еще не открыто в эти годы.

— Тебе нравится? — в голосе барина вдруг зазвучало нечто иное, почти возвышенное. точно он прямо сейчас был готов сорваться с месту навстречу всему этому неизведанному миру.

Мне даже стало жаль его, а еще… Еще это так странно перекликалось с тем, что порой поднималось у меня в душе. Точно птица в клетке.

— Ты бы хотела увидеть такие места?

Я подняла глаза и встретила его взгляд. Сейчас, когда он говорил об этом, Александр преобразился. Мы смотрели друг на друга, как два воодушевленных энтузиаста, любопытных до этого мира. Именно сейчас, в эту самую секунду, я поняла, чем так привлек меня наш барин… и уж можно было не отрицать, что привлек, хоть бы с собою быть честной.

Он был открыт этому миру, как и я сама. Хотел изучить его, познать больше, увидеть, услышать. Я и сама всегда ощущала в себе эту тягу. Мне мало было простой жизни. Мало было сидеть на месте. Нужно было что-то делать, расширять горизонты, придумывать, совершенствовать.

Наверное именно по этой причине я и занималась здесь теперь всеми этими прогрессорскими делами.

— Если бы то было возможно... — начала я мечтательно, но… тут же одернула себя. Снова провела ладонью по странице книге. Буквы чуть выделялись на шероховатой бумаге. — Но это ведь невозможно, барин.

— Почему? — он опустился на стул рядом, подался вперед, ловя мой взгляд. — В мире, где крепостная девушка может придумать мельницу лучше инженеров, разве может быть что-то невозможное?

— То мельница, — я покачала головой, а у самой в груди что-то натягивалось, сжимало горло. — А люди... люди сложнее устроены. Есть законы, обычаи, места, которые каждому определены.

— А если бы не было? — он еще ближе придвинулся. Еще немного и мог бы моих рук коснуться. — Если бы можно было уехать туда, где никто не знает твоего происхождения, где нет этих правил?

Во мне все оборвалось. Я смотрела на него и боялась поверить в то, что слышу. Он предлагает мне сбежать отсюда вместе с ним? В Южную Америку?

А дальше..? Всю жизнь в бегах?

— Это все мечты, Александр Николаевич, — я едва сумела вымолвить эту жестокую фразу.

Он был мечтателем, молодым человеком, устремленным в светлое будущее, где нет преград, где все возможно. Понимал ли, какие трудности будут на таком пути?

Наверняка должен понимать… Но неужели его стремление вот так сорваться вместе со мной в неизвестность была сильнее?

— Красивые, но несбыточные, — продолжила я. — Если вы уедете, что станется с имением? С людьми? Шаховский не упустит своего, а он, говорят, жестокий хозяин. Я не могу даже представить, как будут страдать люди под его властью.

Барин долго смотрел на меня. Смотрел, и я сама видела, как гаснет в его взоре тот огонь, что только-только разжегся. От того мне самой было больно и горько. Сердце болезненно сжималось от понимания, что я по доброй воле отказываюсь… от чего? Ответ нашелся сразу — от жизни полной ярких впечатлений. От путешествий в неизведанные края, возможно туда, где вовсе еще не ступала нога человека. Отказываюсь от… него.

— Ты права, Дарья, — он наконец кивнул и с тем поник окончательно. Опустились плечи, взор вовсе потух. Ох, Александр…

Как же захотелось мне его обнять в сей момент. Утешить. Сказать, что можно ведь найти золотую середину. В конце концов привести дела в порядок и найти хорошего проверенного и уезжать в экспедицию, например, на пару месяцев в год хотя бы.

Только вот… в такую картину мое пребывание в эти экспедиции не вписывалось. Невозможно представить, что барин повезет с собой крепостную. Это сразу пойдет в свете слухами о нравственной распущенности и еще невесть о чем. А как при том люди станут смотреть на меня?

Мы сидели совсем рядом, довольно было лишь чуть сдвинуться, и мы бы коснулись друг друга. Но вместе с тем мы были невозможно далеки друг от друга. Точно меж нами лежала широчайшая пропасть.

— Я часто забываю, что ответственен не только за себя, — с горечью произнес Александр Николаевич. — Но иногда... иногда так хочется просто быть человеком, а не помещиком. Ты понимаешь?

— Понимаю, — отозвалась я тихо. Кому, как не крепостной прачке это понять. Особенно, когда я сама знала, что такое быть свободным человеком. — Каждому хочется быть свободным.

Между нами повисло молчание, наполненное невысказанными словами и мыслями. Излишними надеждами и несбыточными мечтами.

— Иногда мне кажется, что этот мир слишком сильно печется о людском положении, — усмехнулся он.

— Возможно, когда-то это изменится, — хотелось бы мне рассказать ему, что в будущем станет проще. Если бы он попал в мое время, возможно, сейчас нам не пришлось держать себя в руках. И мы смогли бы попробовать вдвоем шагнуть навстречу этому миру.

А мне ведь и правда было любопытно, что из этого могло выйти. Только вот… мы не в том времени.

Александр Николаевич поднялся с места, пересел обратно в свое кресло.

— Что же, пришлось время поговорить о твоей награде за работу, — с каким-то уж слишком наигранным энтузиазмом он перевел тему разговора.

Я поглядела на него с тоской, едва сама с собой совладала, узнавая в этом его поведении его обычную манеру. С ужасающей ясностью дошло до моего разума, как много он играл. Роль помещика была ему чужда. Но он старался. Старался так тщательно, что только теперь, когда я увидела иную его сторону, мне стало все понятно. Благочестивый барин — лишь маска. А сам Александ — авантюрист и странник.

Но я улыбнулась. Пусть бы и одними губами. Подхватила эту его перемену. Сама отложила книгу, закрыв ее. Выпрямила спину и снова сложила руки на коленях.

— Коли позволите, Александр Николаевич, есть несколько просьб, кои хотела бы вам озвучить.

— Конечно, — он кивнул и даже взял лист с карандашом, приготовился записывать. — Проси, что считаешь нужным.

— Виталине и Кузьме трудно сейчас обустраивать новую избу. Может быть, вы могли бы... — я замялась, не зная, как правильно сформулировать.

— Помочь им? — он улыбнулся. — Я уже распорядился выделить им корову и несколько кур. И плотник смастерит им кой-какую мебель. Ежели что еще конкретное надобно будет, я уже попросил Семена за ними приглядеть.

Я от неожиданности бровки вздернула. Вот так барин! Это он еще говорит, что не на своем месте! А как же тогда его вот эта природная легкость, с коей он все про всех знает в селе? Обо всех заботится ведь.

— И еще, — осмелилась я продолжить, — я сама живу в ветхой избушке, а с таким количеством работы мне бы...

— Тебе нужно жилье получше, — закончил он за меня. — Это справедливо. Выбери любую свободную избу в селе, я распоряжусь, чтобы ее отремонтировали для тебя.

Я не ожидала такой щедрости.

— Благодарю вас, барин. Но я бы хотела обсудить с вами нашу дальнейшую работу.

— Дальнейшую? — кажется на этом он снова воспрял духом. — Рассказывай.