Глава 30

И я начала объяснять принцип работы простейших стиральных машин — с рычагом, бочкой, зубчатыми колесами внутри. Говорила о том, как это облегчит труд прачек, сохранит их здоровье, сделает работу быстрее и качественнее. А еще можно было бы после и прачечную открыть в городе рядом, чтобы и нет.

Насущные разговоры нас обоих отвлекли от душевных терзаний.

Барин слушал внимательно, с растущим интересом. Когда я закончила, он молча встал, подошел к окну и долго смотрел в темноту.

— Откуда у тебя такие мысли, Дарья? — спросил он, не оборачиваясь. Скорее просто вслух размышлял.

— Я... не знаю, барин, — ответила я осторожно. — Они просто приходят в голову.

Он обернулся, хотел что-то сказать, но только сжал губы. Вздохнул и вернулся на место.

— Идеи твои мне нравятся, но кажется мне, нужно их обсудить и с более практичной стороны.

Я вопросительно глянула.

— Ты отрабатываешь барщину в прачечной и от нее я просто так освободить не могу. Разве что…

Он взял со стола бумаги, которые дописывал, когда я пришла. Листа здесь оказалось два.

— Вот, погляди.

Он протянул мне их. Я взяла и принялась читать. И чем дальше, тем пуще раскрывались мои очи.

— Александр Николаевич… разве так можно?

Я подняла на него ошарашенный взгляд. По всему выходило, что барин переводит меня с барщины на оброк. Значит, я не должна больше работать в прачечной, а должна платить монетой. Восемь рублей в год. Сумма совершенно не великая для этих мест.

В тот же момент Александр Николаевич лично, не в качестве помещика, а как частное лицо, нанимал меня на изыскательные работы с оплатой семь рублей в месяц.

И похоже, что бумаги были составлены по всем правилам, с подписями и печатями.

— А почему же нельзя? На что тебе тратить время на ручной труд, когда голова твоя может куда больше пользы принести поместью и всем окружным землям?

Я уже задумывалась над тем, как стану жить, когда у меня закончатся запасы и те гроши, что сохранились от прежней Дарьи. Остальные-то крестьяне, кто зерно продавал, кто ткани, кто скотину держал. И у всех свои наделы земли имелись, чтобы на зиму запасы устроить. Я же за всеми своими делами совершенно не успевала толком даже об этом поразмыслить. И коли бы не Александр Николаевич, то вполне могла к зиме стать как та стрекоза, которая все лето пропела и оглянуться не успела.

— Спасибо… — голос слушаться не желал, когда понимание на меня снизошло, как он меня всем этим договором выручил. Едва сумела с собой совладать.

— Ты, теперь, главное, не подведи. Опробуем твои машины в нашей прачечной, а после, быть может и правда в город поедем, там дело заведем.

Я улыбнулась, кивнула смело и улыбнулась ему.

— Не подведу, барин.

— И коли не против ты будешь, я бы хотел показать тебе потом кое-какие бумаги по делам имения. Послушать, что ты о том думаешь. Что скажешь?

Чем дальше, тем интереснее его предложения становились.

— А… Анна Павловна не против будет такого моего участия? — намекнула ему осторожно.

— Анна Павловна скоро снова вернется в Петербург. Да и в любом случае, все дела я теперь держу в своих руках, об этом не беспокойся.

Происходящее выглядело очень благостно. Мне даже задышалось легче.

— Ох, Александр Николаевич, спасибо вам большое, даже и не знаю, как мне теперь…

— Не задумывайся об этом. Ты уже помогла с мельницей. Даже думать не хочу, сколько времени это все бы заняло, если бы я искал мастеров.

Мы оба замолчали, переваривая все последние события и то, что мы друг перед другом открыли. Сегодняшний день нес за собой большие перемены для нас обоих. И, хотелось бы надеяться, что ничем дурным то не обернется.

— Ты, пожалуй права, Дарья. Сейчас в первую очередь надобно восстановить дела поместья и уберечь его от разорения. А дальше…

А дальше посмотрим — поняла я его недосказанность. Может и станется, что жизнь как иначе повернется.

К тому же не могла я не думать теперь еще и том, как расскажу Гавриле о своем новом статусе. Что теперь не прачка я, а барская работница по сельским изысканиям, как он указал в бумаге. Видать, специально для меня должность придумал. Чтобы и внимания не привлекло (не называть же меня инженером на официальной бумаге), и суть отражало.

Как на это Гаврила отреагирует?

Почему-то невольно сравнивала я его с Александром. Восхитится ли он моими успехами? Порадуется ли? Наверняка ведь!

Только вот… хорошо ли, что я о двоих сразу думаю?

— Ох, Александр Николаевич, — я вдруг опомнилась. — Я еще кой-что забыла.

— Говори, — подтолкнул он.

— Семен Терентьевич. Он мне тоже очень помогал. Коли б не его вмешательства и рассудительность, не дошла бы я до вас со своими идеями.

— Ох, Дарья, — барин тихо рассмеялся. — Ни о ком не забыла больше?

Я зарделась и улыбку спрятала, голову опуская.

— Понял тебя, поговорю с Семеном. Еще что-нибудь? — а сам глазами сверкает. Ждет, насколько моей наглости хватит. Но я головой мотнула.

— Нет, барин, все на этом. — Я поглядела на бумаги у себя в руках. — И спасибо вам еще раз.

— Подпись твоя надобна, коли согласна, — он указал, где расписаться. — И одну бумагу себе забирай. Вторая у меня будет. На всякий случай.

На том мы на этот вечер закончили. Я уже засобиралась уходить, когда барин поднялся со своего места. Догнал меня, опередил немного и уже положил руку на ручку дверную, вроде как дверь собрался мне открыть, чем снова смутил немало.

Но вдруг замешкался. Дверь не открыл, ко мне обернулся, преграждая выход.

— Дарья, — глаза его снова теплом полыхнули. И как-то опять вдруг оказалось, что больно близко мы стоим.

— Да, барин? — выдохнула я. Да что же это делается с моим сердцем и разумом?

Наши взгляды встретились. В его было столько всего — невысказанные слова, сдерживаемые чувства, какая-то глубокая тоска. Рука моя сама собой к нему потянулась, желая коснуться. Но в последний момент сжала пальцы и к своей груди прижала. Порывы эти губительны.

Только вот Александр Николаевич, похоже, меньшим контролем отличался, нежели я. Взгляд его опустился к моим губам. И это заставило меня замереть напуганным зайцем. Решится? Позволит ли себе?

Мы замерли в этом мгновении, на границе дозволенного, оба понимая, что следующий шаг изменит все. Его дыхание уже чуялось на моих губах…

Его рука поднялась медленно, неспешно. Он будто бы и сам внутри себя ощущал сопротивление.

Теплые пальцы осторожно коснулись моей щеки, едва ощутимо, но так это было… тяжеловесно. Словно что-то запретное трогало меня, оседало на душу тяжелой печатью, грузом неимоверным.

Наверное, так оно и было. Запретное чувство. Неправильное. Слишком многое лежало между нами. А я сама никогда не соглашусь на роль лишь любовницы. Да только в этот момент все мысли мои из головы выпростало. Я подалась навстречу этому прикосновению. Потому что тянуло. Потому что не могла иначе. Это будто в глубине где-то было заложено и сильнее всего прочего.

— Дарья, — произнес он тихо, выдохнул. И столько мучения в моем имени прозвучало, словно само оно его ножом острым резало. — Я столько раз пытался... удержаться. Забыть. — И зубы сжимает. Лбом к моему прижался, будто бы ему в этом мире опоры не хватало. — Не думать о тебе. Но не могу боле.

Его большой палец нежно обвел контур моих губ. Легкий жест, едва ощутимый, но жар, который от того по телу моему пролился волной было ни с чем не спутать. Страсть глубокая, откровенная и вместе с тем порочная, вот что это было. И выжигала она нас обоих медленно и одинаково мучительно.

Сильнее разума и приличий захватывало нас обоих, затягивало, как водоворот. Где это видано, чтобы я настолько разум свой теряла? Почему именно с ним у меня такое происходит?

— Александр Николаевич, — позвала его по имени, а сама и не знаю, что дальше говорить.

Стою только, глаза жмурю, чую руку его на лице своем, дыхание горячее то на щеке, то на губах жжется.

— Просто Александр, — прошептал он, склоняясь ко мне. — Здесь и сейчас — просто Александр.

Я зажмурилась крепче. На глазах невольно слезы навернулись. Ообъяснить бы себе самой откуда те взялись, окаянные.

Тепло мужского тела меня точно гипнозом захватило. Запах его — тонкий аромат одеколона, смешанный с чем-то неуловимо его собственным.

Понимала я, что надобно отстраниться. Не позволить ни себе, ни ему, но сил на это недоставало.

Внезапно тяжелая дверь кабинета распахнулась без всякого стука, будто судьба сама решила вмешаться. Благо мы чуть в стороне от нее стояли.

Я вся обмерла, пока поворачивалась. А ну как станется сейчас, что там барыня собственной персоной?

Мы отпрянули. Вернее даже я скорее. Александр так и застыл с рукой, поднятой в воздухе и со взором хмельным.

Но на пороге возник Фридрих Карлович, слава Богу, в руках его была какая-то бумага. Увидев нас, он застыл. Быстрый взор коий он перевел с Александра Николаевича на меня и обратно дал понимание — от него наша сцена не укрылась. Глаза его расширились от неловкости и заблестели.

— Александр Николаевич, прошу прощения за... вторжение, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я не думал, что у вас посетители в столь поздний час. Письмо из Петербурга пришло, весьма срочное.

Барин понурился, руку опустил, шаг назад сделал, и чувство притом возникло, словно между нами пропасть разверзлась.

Жаркий румянец помимо воли залил мои щеки, дыхание и вовсе перехватило от смущения.

Правду сказать, сама не знала, от чего больше — от того, что едва не случилось, или от того, что нас прервали.

— Конечно, Фридрих Карлович, — голос Александра Николаевича прозвучал по странному низко, с едва слышимой хрипотцой. Он прокашлялся и заговорил уже тверже. — Мы с Дарьей как раз завершили обсуждение ее новых обязанностей в имении.

В эту самую минуту из-за плеча Фридриха Карловича показалась Анна Павловна. Я не слышала ее шагов — двигалась она всегда тихо, точно партизанка обученная.

На лице ее застыла вежливая улыбка, но взгляд, скользнувший от сына ко мне, был полон подозрения и плохо скрываемого неудовольствия.

— Сашенька, вот ты где, — она вплыла в комнату, шурша платьем. — Я ищу тебя повсюду. Ужин давно остыл, а ты все работаешь, — ее взор остановился на мне, оценивая мой пылающий лик.

Ох, как это все скверно! Благо хоть, что Фридрих Карлович первым появился в дверях и своею фигурой закрыл нас от зоркого взора бариновой матушки.

— И что же за дела требовали твоего внимания в столь поздний час?

— Дарья получила новую должность, матушка, — спокойно ответил барин, отходя к столу с нарочито спокойным видом. — Будет работать над улучшениями для имения под моим руководством.

Брови Анны Павловны упорхнули вверх, а взгляд, которым она меня одарила, вовсе не сулил мне ничего хорошего. Точно в своем воображении она меня уже вздернула на каком-нибудь дубу.

— Вот как? — голос ее, впрочем, все еще был вполне учтив и добродушен.

Вот ведь аристократское лицемерие! Хотя… быть может мне все это чудится? Может сама себя накручиваю, вот и видится мне ее взор карающим?

Впрочем, когда она продолжила, все сомнения у меня развеялись.

— Какое... необычное решение. Стало быть, ты теперь у нас в особом положении, девица? Из прачек — да прямо в управляющие?

Яд из слов ее можно было ковшом черпать любой змее на зависть.

Анна Павловна смотрела на меня, словно на мерзкую букашку, посмевшую заползти в ее гостиную.

— Коли позволите, мне пора идти, — выдавила я, не в силах больше выносить ее взгляд.

— Да, Дарья, конечно, — вперед матушки отозвался Александр Николаевич. — Ступай.

— Благодарю вас, барин, за ваше доверие в новом положении, — я склонила голову. — Доброй ночи, Анна Павловна. Фридрих Карлович.

Я торопливо прошмыгнула мимо них, но успела услышать, как Анна Павловна негромко произнесла:

— Надеюсь, Сашенька, ты помнишь, что должен своему имени и положению. Некоторые благодеяния... чреваты последствиями.

Не дожидаясь ответа барина, я поспешила прочь. Сердце мое колотилось как бешеное, когда я спускалась по широкой лестнице барского дома. Ноги подкашивались, а в голове царил сумбур. Что за наваждение нашло на меня там, в кабинете? Что я чуть не позволила? А он? Барин! Готов был поцеловать крепостную!

Прохладный вечерний воздух привел меня в чувство, когда я вышла на крыльцо. Вдохнула полной грудью, пытаясь успокоиться. Вечерняя заря уже угасала, и село погружалось в сумерки. Пора было возвращаться домой, но я направилась к кузнице. Гаврила ведь просил зайти к нему вечером, а я так жаждала поделиться с ним новостью о своей новой должности.

По дороге я силилась выкинуть из головы сцену, что едва не случилась в кабинете Александра Николаевича. И самой было от того стыдно. И от сцены самой, и от поведения своего. Сама ведь только недавно Гавриле себя поцеловать позволила, подарок от него приняла такой душевный, а теперь что?

Когда я превратилась в такую ветреную девицу? Стыд и срам в самом деле!

Правда сердце мое с тем было не согласное. И оба эти мужчины, и Александр, и Гаврила, вызывали во мне чувства.

Можно хоть уж с собою наедине о том побеседовать?

Гаврила обстоятельный, правильный и надежный. С ним спокойно внутри, точно сидишь перед очагом, коий тебя греет промозглой сырой осенью. Кутает в тепло заботливо и уютно. А за гранью тепла выстраивает гранитную стену, через которую ни одна беда не переберется.

И с ним могло у меня что-то сложиться, ибо оба мы крепостные. И никто ничего на сей счет говорить бы не стал. Напротив. Поддержали бы, одобрили.

И стала бы я жить в его избе… варить щи, рожать детишек и мести полы.

Последнее вдруг как обухом по затылку шарахнуло. Я головой потрясла. Нет! Не станет он меня неволить в такой быт. Пусть я домашний уют и хотела бы создать, и, возможно, детишками бы обзавелась своими, да только и знания мои, и умения, и желание прогресс ввести в обиход местный, все это тоже мне надобно. Гаврила это видел своими глазами, и поддерживал ведь. Сам со мной на мельнице работал плечом к плечу. Быть может и дальше бы так смогли рука об руку.

Но при мысли об этом тотчас перед мысленным взором вставало лицо Александра. Глаза его горящие, когда я ему свои идеи представляла. Когда показывала новые чертежи по устройству мельницы, и как он меня о них расспрашивал и диву давался моим знаниям, признавая за равную. Восхищение в его открытом взоре возносило меня на какой-то иной уровень удовлетворенности. И сама я, с ним рядом, себя предавала. Что уже таить. Хотелось встать к нему ближе, тепло ощутить, поговорить о разном, мнение его услышать. И придумывать новое, открывать еще более дальние горизонты.

Только вот… барин он, а я крепостная. И даже то, что всю эту систему крепостническую через три года отменят, не спасала моего положения.

Нет, конечно, коли бы я захотела, наверняка бы добилась от барина вольной даже раньше. Только вот меня это не поставит на один уровень с местной аристократией. Крестьянка нынешняя обернется крестьянкой бывшей, только и всего.

И ежели мне до мнения толпы не так чтобы было дело… То Александр Николаевич вряд ли пойдет супротив высшего своего света. А тем более там еще и маменька.

На душе скребли кошки от всех этих дум. Но когда впереди показалась кузница, я заставила себя прийти в себя. Пощипала даже щеки, чтобы здравости рассудку придать.

Я иду к Гавриле, чтобы рассказать ему о своей новой должности! И нечего душу бередить зазря. На ходу я перебирала в уме слова, которыми расскажу ему об этом. Как он, наверное, обрадуется за меня! Как поддержит мои стремления! Гаврила всегда понимал меня, ценил мои идеи и находки. Наверняка он будет искренне рад тому, что барин на бумаге утвердил мое право на эти реализации.

Вспомнилось, как Гаврила подарил мне розу — тонкую работу, на которую положил столько часов труда. Такой дар дорогого стоил — не ценой, но вложенным в него чувством и временем. Гаврила умел ценить красоту и мастерство. Уж он-то точно поймет, как важно для меня это новое назначение.

С этими мыслями я подошла к кузнице. Дверь была приоткрыта, из нее падала полоса теплого света и доносился звон металла. Войдя внутрь, я увидела Гаврилу, работавшего над подковой. Рыжая борода его была влажной от пота, а лицо выражало сосредоточенность, каким всегда он бывал при работе.

Услышав мои шаги, он поднял взгляд, и лицо его озарилось улыбкой.

— Дарья! — Гаврила отложил молот и вытер руки о кожаный фартук. — Пришла.

Я кивнула и прошла дальше в кузню.

— Пришла и с какими новостями! — я показала ему бумагу. Гаврила читать умел, хотя это и было редкостью для крестьян. Впрочем, я решила ему сама все рассказать. — Барин перевел меня с барщины на оброк. Теперь я буду работать помощницей по всяким улучшениям для имения, как с мельницей. И платить мне будет за это! Представляешь? Семь рублей в месяц.

Я ожидала увидеть в его глазах восторг, созвучный моему, но вместо этого…

Гаврила посмурнел и взор отвел. Медленно стащил с рук перчатки и положил их на наковальню.

Вот так дела…

— Гаврила, ты не рад за меня? — спросила осторожно.

— А как же прачечная? — вопросил он глухо. Будто бы даже обвиняя. Только в чем непонятно мне было. — Кто там будет заместо тебя? И что за работа такая с барином, что за “улучшения”?

Я опешила от такой реакции. Аж на месте застыла. Рот открыла, пытаясь слова из себя выдавить. Те в голове складывались неохотно, и я попросту губами шлепнула, как рыбка на берег выброшенная.

— Там есть кому работать, девки справятся, — наконец, нашлась я. — А мы с барином будем думать, как сделать жизнь в имении лучше. У меня ведь задумок столько. Я ведь тебе о них рассказывала… Можно стиральные машины сделать, чтобы руки не портить в холодной воде да щелоке. Можно печи по-новому класть, чтобы дров меньше шло. Можно...

— Зачем все это? — перебил он меня вдруг. И нотка в его словах такая прорезалась незнакомая, коей прежде я не слышала. — Уверена ли ты, что все твои задумки за благо для села выйдут?

Я оторопела от его слов:

— Да что ты такое говоришь? — я не понимала, чем вызваны в нем вдруг такие разговоры. — Разве не ты сам меня с мельницей поддерживал? Не ты ли помогал с выжимной машиной? Что дурного в том, чтобы меньше трудиться впустую и больше времени оставалось на... на жизнь?

Гаврила повернулся ко мне всем телом. Взор его обратился тяжестью, что надавила на меня вся разом.

Может что случилось у него, что он так переменился?

— Дарья, — заговорил он тихо, явно силясь придать голосу мягкости. — Да, я поддержал тебя с твоими задумками. И все начиналось с простой машины, которая и правда за благо. Но дальше — мельница! Теперь ты еще большего хочешь. Но разве дело это, когда крепостная прачка силится выставить себя равной господам? Оставь это. Сколько людей вокруг шепчутся. Не всегда я смогу неугодные рты затыкать.

— Оставить? — шепотом переспросила я, отступая на шаг от него. Горло стиснуло. Сегодня, похоже, день потрясений моей души несчастной.

А ведь утром еще только счастливой была.

И ведь головою понимала я правоту слов Гаврилиных. И сами они внутри меня откликались. Сама ведь о похожем только-только думала. Простая крестьянская жизнь и была мне уготована в этом мире. Благо еще, что в относительной свободе очнулась я вдовой (не сам факт сего, конечно, но таковым образом обстоятельства сыграли в мою пользу. Ибо очнись я в теле чужой жены, это вовсе было бы плачевно). Так почему я все время рвусь куда-то?

Но ведь… на волю рвусь. К тому, кто я есть!

Я головой мотнула, не в силах сейчас принять все, что свалилось. Барин с его чувствами. Гаврила с этим невольным заземлением.

Шаг назад сделала.

— Дарья, послушай… — Гаврила за мной потянулся, но рука его только воздух хватанула.

Потому что я уже бежала прочь по улице, сама не разбирая дороги.