Глава 31

Я бежала, не разбирая дороги, ноги сами несли меня прочь от кузницы. Вечер уже опустился на село, сумерки сгустились, и я едва различала тропинку. Не знаю, сколько времени я так бежала, но когда остановилась, чтобы перевести дух, то обнаружила, что стою у мельницы.

Мельницы, которую мы с Гаврилой и другими мужиками строили вместе. Мельницы, которая стала моим первым настоящим свершением в этом мире. Моей гордостью.

Я прислонилась к каменной кладке, чувствуя, как колотится сердце и как саднит в груди от быстрого бега и обиды. Колесо мельницы слабо поскрипывало. Она стояла на стопоре, но течение все же беспокоило его. Внутри же было тихо — рабочий день давно закончился.

Я нащупала дверь, отперла ее, благо ключ все еще лежал в кармане моего сарафана, и вошла внутрь.

Запах муки окутал тотчас. Приятный и какой-то странно-успокаивающий. Здесь и деревом пахло, потому как недавно только закончили все работы. И вообще новизной.

В полумраке мельницы присела на мешки с зерном, пытаясь собраться с мыслями. Что же выходит? Гаврила, милый, добрый, понимающий Гаврила, которого я считала своим единомышленником, на самом деле хочет не моего роста, а... чего? Чтобы я была как все? Чтобы смирилась со своей долей?

“Не всегда я смогу неугодные рты затыкать”... Эти слова поразили меня сильнее всего. Выходит, люди все равно шепчутся обо мне. И выходит, Гаврила... защищал меня? От пересудов? А я и не знала. И вроде бы должно мне за то ощущать перед ним благодарность, что уберег, но… не выходило.

Я подняла голову и посмотрела на сложный механизм, который мы соорудили. Тут каждая деталь была продумана, каждое колесо нами подогнано. Мы смогли это создать. Я смогла. И за это теперь меня осуждают?

— Ну уж нет, — прошептала я в пустоту мельницы. — Не стану я прятать свой свет под спудом. Не для того меня сюда забросило. Иначе бы лучше бы и вовсе бы все забылось. А коли имеется все это внутри моей головы, значит не зря.

От этой мысли и невольного признания перед самой собой на душе стало легче. Словно я наконец-то поняла что-то важное.

Не играет роли, крепостная я или свободная, барыня или крестьянка. Внутри я остаюсь собой. С моими знаниями, умениями и желаниями. И если Бог дал мне разум, чтобы творить и создавать, то не грех ли будет зарыть этот талант в землю?

— Пусть судьба рассудит, что дальше будет, — решила я твердо, поднимаясь и обходя мельницу по кругу. Рука сама собой касалась механизмов, что сейчас спали. Это меня странно успокаивало. — Но не стану я ей покоряться. Буду поступать так, как сердце велит. И разум.

С этим решением я вышла из мельницы и пошла к своей избе. Нет смысла бежать от того, что происходит. Нет смысла прятаться или изводить душу терзаниями. Судьба сама решит, как все сложится. А я... я просто буду следовать своему пути, куда бы он ни привел.

И стоило мне про себя все это решить, как дни полетели один за другим. И хотя прошло две недели с того разговора с Гаврилой, в душе моей все не утихала буря. Я избегала кузницу, хотя порой ноги сами несли меня в ту сторону. Встречала его пару раз на улице — кланялась вежливо, но разговора не заводила. Гаврила смотрел тоскливо, но не настаивал.

А вот в барский дом началась моя дорога. Александр Николаевич сдержал свое обещание. Уже через три дня после нашего разговора я получила небольшую комнатушку в хозяйственном флигеле — не для жилья, а для работы. Там стоял стол для чертежей, шкаф для бумаг, и даже несколько книг по механике и физике из барской библиотеки.

Анна Павловна, встречая меня в коридорах, каждый раз поджимала губы и отводила взгляд, точно я была чем-то недостойным ее внимания.

Я этим не оскорбляла, а старалась ей на пути не попадаться вовсе, да и работала в основном в своей каморке или на местах — в прачечной, на кухне, в конюшне. Всюду искала, что можно улучшить, облегчить, упростить.

Мельница работала исправно. Мужики, поначалу отнесшиеся к ней с опаской, теперь нахваливали. Еще бы! Муки намалывали вдвое больше, чем на старой, а работы было меньше. Семен Терентьевич, которому барин доверил надзор за мельницей, каждый раз встречал меня с легким поклоном и неизменной улыбкой.

— Истинно скажу, как по маслу все идет, — радовался он. — Экая ты голова!

От таких слов становилось тепло на сердце. По крайней мере, кто-то ценил мои труды.

Моя просьба за него перед барином тоже бесследно не прошла. Уж точно не знаю, о чем они сошлись в награду, но несколько вечеров спустя запуска мельницы, Семен Терентьевич отловил меня в селе для разговора. Тот был недолог, но приказчик дал понять, что коли что, я могу рассчитывать и в новых начинаниях на его поддержку и всяческое одобрение. А коли кто решит меня обидеть, чтобы сразу к нему шла.

— Светлые умы не должны быть заняты дрязгами, так что обращайся без утайки, — велел он тогда чинно-благородно. И я за то была благодарна.

А еще мы с Александром Николаевичем придумали новое устройство для прачечной — большой чан с мешалкой, который приводился в движение животной силой. Один ишак мог бы заменить труд пяти прачек. Пока же в работе была стиральная машина. Соорудить такую из бочки оказалось делом пустяковым. Чтобы не отвлекать Гаврилу от основной работы, мне в помощь дали пару подмастерий, мальчишки, Макар и Ерема, работали споро и открыто интересовались моими задумками. Их Семень Терентьевич мне сам подобрал, и, видать, от души выбирал, знал, с кем мне легко будет.

Белье теперь отстирывалось лучше. Прачки, как и с выжималокой, поначалу испугавшиеся, что останутся без работы, быстро поняли, что стало легче, а барин не думал никого увольнять. Напротив, он задумал расширить прачечное дело — принимать заказы из соседних имений, да и из города, что в двадцати верстах был.

Мне и правда платили семь рублей в месяц, деньги нешуточные. Да и оброк я платила исправно. Так что впервые в жизни (в этой, по крайней мере) у меня появились собственные сбережения. Даже подумывала купить себе новое платье, или даже два. Но пока оставляла деньги — мало ли, на что потом сгодятся.

Избу мне предложили другую, но я решила по итогу, что довольно будет сделать ремонт в этой, что времени много не заняло. Все ж я тут уже обжилась, а в новом месте снова будет неспокойно, обиход налаживать… Кое-какую мебель только добавила. И постель обновила.

Работалось мне теперь тоже не в пример легче и интереснее, чем в прачечной. Целые дни в раздумьях, в чертежах, в изобретениях. А еще барин стал приглашать меня иногда на беседы — обсуждали дела имения, новые планы. Часто заставал меня за письменным столом, склонившуюся над книгой. И стоило услышать его шаги, как сердце начинало биться чаще, но я строго приказывала себе не думать ни о чем таком.

Раз в неделю Александр Николаевич собирал всех работников имения, от конюхов до кухарок, и спрашивал, чего им не хватает для работы, что можно улучшить. С непривычки люди молчали, но потом осмелели. Оказалось, у каждого были свои задумки, как сделать работу легче и быстрее.

Барин слушал всех внимательно, а я записывала каждую мысль. Потом мы вместе разбирали предложения, думали, как воплотить. За три недели успели сделать уже немало: новые тележки для перевозки сена, которые не так часто ломались; умывальники для работников; даже новую печь в кухне, что меньше дров потребляла, но жар давала сильнее.

У Фридриха Карловича я вызывала смешанные чувства — с одной стороны, он видел пользу от моей работы, с другой — настороженно относился к рвению Александра Николаевича к переменам. В его подвижном и открытом лице иногда проскальзывала тревога, когда он смотрел, как мы с барином вместе разбираем какой-нибудь чертеж или склоняемся над образцом нового устройства.

Гаврила пытался со мной заговорить несколько раз. Встречал у калитки, или у колодца, или просто у дороги. И мне с одной стороны было боязно заговорить с ним снова, но и обижать его еще больше не хотелось.

Нам обоим нужно было время все обумать. И когда прошло уже больше недели, я все же позволила ему высказаться.

— Дарья, — он был серьезен, как и всегда, — прости, что так вышло тогда. Не так я все сказал, не то имел в виду. Я ведь только о тебе думаю, о том, чтоб не обидел тебя никто.

— Знаю, Гаврила, — я и правда уже немного успокоилась и сумела самой себе это объяснить. — Знаю, что ты добра желаешь. Только пойми и ты меня — не могу я быть не собой, не могу зарыть то, что Бог дал.

Он кивал, но в глазах его читалась глубокая тоска. Сможет ли он принять эту мою сторону, только время покажет.

— Только... не забывай меня совсем, — добавлял он тихо. — И если что нужно будет — приходи. Всегда помогу.

— Спасибо, — я коснулась его руки, как бывало делала прежде. — И ты... знай, что я всегда тебя выслушаю, если что.

И вроде как все встало на место, но все равно словно бы не так. Наверное тот вечер слишком сильно поразил меня.

Так и повелось между нами теперь — осторожные слова, грустные взгляды и тоска по тому, что могло бы быть, коли мы бы друг друга смогли принять такими, каковы мы были на деле.

Виталина с Кузьмой вернулись из города венчаные. Обвенчались в городе у священника, который не стал задавать лишних вопросов. Александр Николаевич проявил небывалую милость — выслушал их историю (хотя мы ему тогда и без того все рассказали в красках) и, хоть и высказал строгое порицание за самовольный побег, все же решил даровать молодым отдельную избу на краю села, как и обещал.

— Живем теперь своим домом, — рассказывала мне Витка, когда они вернулись и все дрязги чутка поулеглись, — изба хоть невелика, да своя. Барин, конечно, наказание назначил — Кузьма всю осень и зиму будет при конюшне работать без жалованья, а мне в прачечной две доли отрабатывать. Но мы не ропщем, ведь главное — вместе. Свекровь, правда, до сих пор со мной не разговаривает, а свекор при встрече отворачивается. Кузьма говорит, со временем смирятся, а нет — так и без того проживем...

Я радовалась, что у них все сложилось, хоть и скучала по подруге, теперь, когда я не работала в прачеченой, а она отбывала повинную, виделись мы редко. Да и куда ей теперь — нужно быт налаживать. А изба ее и вовсе теперь на другом конце села стояла.

Впрочем, появились у меня новые друзья — и странно это было, непривычно. Агафья раньше меня немного сторонилась, а теперь каждый раз, видя на улице, останавливала и начинала расспрашивать о моих "задумках". А когда я помогла ей с новой сушильней для трав, и вовсе зачастила ко мне в гости.

И мельник Тихон, что над нашей мельницей надзирал, стал захаживать. То с вопросом, то с предложением. И Ульяна из прачечной, и даже Евсей, конюх барский. Люди тянулись ко мне, интересовались, делились своими мыслями.

Так и жила я эти недели — между работой и людьми, между прошлым и будущим. Прогресс закрутил меня, и я на время оставила все мысли о своей женской доли. Хоть и понимала, что долго так не сдюжу. Все ж сердце у меня не из камня.

Впрочем, судьба решила меня вовсе на иное отвлечь. В один из дней, когда я вышла из своей каморки после долгого дня работы над новым устройством для кухни, меня перехватила горничная Анны Павловны.

— Дарья Никитична! — присела она в неглубоком реверансе. Это, интересно, с каких пор мне горничные реверансы отвешивают? — Барыня велели вас к себе пригласить. Завтра в час дня в малой гостиной. Сказали, разговор будет.

Сердце мое екнуло. Анна Павловна все это время избегала меня, лишь косилась издали с неодобрением. Что ей понадобилось теперь? Что за разговор она затеять решила?

— Передай барыне, что буду обязательно, — отозвалась я. А самой вспомнилось, что в день, когда мельницу запустили, Анна Павловна ведь и правда говаривала, что попросит меня как-нибудь заглянуть к ней. Видать, пробил час.

Я волновалась весь остаток дня и утро следующего. К чему бы Анне Павловне меня к себе звать? Да еще и в малую гостиную — место, где обычно принимали гостей не самых важных, но все же достойных внимания. Крепостных туда не звали. Я думала, что прежний разговор был лишь мимолетной мыслью, легкой причудой, но выходит, что нет…

Может, и правда только благодарность выразить желает, признав мои труды? На это надежда теплилась. Только вот сама я в таковую барскую милость не верила. Но и отказаться от приглашения было нельзя.

На следующий день я надела самое лучшее платье, что у меня имелось — синее, из тонкой шерсти, с аккуратным белым воротничком, которое справила себе на первое жалованье. Волосы, обычно заплетенные в простую косу, уложила в узел на затылке. Так приличнее было и строже выглядело. Пусть бы и под платком не видно было, но мне так ощущалось увереннее.

В барский дом я пришла за четверть часа до назначенного срока — опаздывать на встречу с барыней было бы верхом неприличия. Меня провели в переднюю, где я ждала еще минут десять, разглядывая свое отражение в большом зеркале у стены.

Наконец, горничная вернулась и проводила меня в малую гостиную, где уже находилась Анна Павловна. К моему удивлению, с ней был и Фридрих Карлович. Он стоял у окна, глядя в сад, но обернулся при моем появлении.

— А, Дарья, — Анна Павловна приподнялась в кресле, делая изящный жест рукой. — Входи, не стой в дверях.

Я сделала книксен — неглубокий, но почтительный. Не поклон, как обычно делали крестьяне, но с уважением. Подглядела у местной домашней прислуги, что стояли на ступеньку выше сельских крестьян.

— Здравствуйте, Анна Павловна. Фридрих Карлович, — кивнула я им.

— Присаживайся, — барыня указала на стул напротив себя. На мой “непоклон” она, кажется, не обратила внимания. — Не бойся, я не кусаюсь.

В ее тоне была странная смесь снисходительности и... чего-то иного. Не понять было, дружелюбна она или нет.

Я осторожно присела на край стула, держа спину прямо, как научила меня когда-то Виталина. “Сиди как госпожа, — говорила она, — и никто не усомнится, что ты достойна уважения”.

— Чаю? — предложила барыня, кивнув на сервированный столик рядом.

— Благодарю, — отозвалась я, не зная, как вести себя в этой непривычной обстановке.

Фридрих Карлович подошел и сел в кресло сбоку, образуя с нами треугольник. Выглядел он необычно напряженным, время от времени поглядывая на барыню, словно ожидая от нее чего-то. Это напряжение невольно передавалось и мне, как бы я ни старалась его отогнать.

— Итак, Дарья, — начала Анна Павловна, отпив глоток чая из тонкой фарфоровой чашки. — Я наблюдала за твоей работой в имении последние недели. Наблюдала... издалека.

Я молчала, ожидая продолжения. Сердечко мое постукивало в груди чуток чаще, чем то требловалось.

— Должна признать, — продолжила она, слегка наклонив голову, — что твои... способности и усердие принесли немалую пользу нашему имению. Мельница работает исправно, прачечная преобразилась. Насколько я слышала, урожай в этом году обещает быть обильным — отчасти благодаря твоим улучшениям для сельскохозяйственных работ.

Да, я немного доработала плуги и подсказала как сделать налог скарификатора, чтобы сподручнее было рыхлить землю на полях. Не думала, что барыня сие заметит.

— Я рада, что могу быть полезной, — ответила я осторожно.

Анна Павловна улыбнулась, но улыбка касалась только ее губ, не достигая глаз.

— Я думаю, ты понимаешь, Дарья, что твое положение в имении... необычно, — она отставила чашку. — Крепостная, которая выполняет работу, достойную образованного инженера. А быть может даже помещика. Это заставило меня... пересмотреть свой взгляд на тебя.

Я затаила дыхание. Куда она клонит?

— Фридрих Карлович, — барыня повернулась к нему, — скажите, как вы находите беседы с нашей Дарьей?

Он прокашлялся, явно чувствуя себя неловко.

— Весьма... просвещенные, сударыня. Дарья обладает живым умом и удивительными познаниями для... для ее происхождения, — он на мгновение встретился со мной глазами и тут же отвел взгляд.

— Именно так, — согласилась Анна Павловна. — И это навело меня на мысль…

Она встала и подошла к окну, рассеянно поправляя гардину.

— Видишь ли, Дарья, — продолжила барыня, все еще стоя спиной ко мне, — я считаю себя человеком широкой души. Человеком, способным видеть... потенциал там, где другие видят лишь происхождение.

Она обернулась и посмотрела на меня.

— Мой сын очень высокого мнения о тебе, — в ее голосе промелькнула нотка, которую я точно не могла спутать в этот момент. Неудовольствие. — Пожалуй, слишком высокого.

Вот оно что. Щеки мои вспыхнули.

— Я лишь стараюсь оправдать его доверие, — ответила я как можно более ровно. Выдерживать ее взор становилось все сложнее. Не привыкла я к этим играм. Зато Анна Павловна, женщина с опытом жизни среди подковерных игр, сведущая во всех этих ужимках, фальшивых улыбках и фразах с двойным-тройным дном, была сейчас в своей среде.

— О, я уверена, — ее улыбка стала шире, но при этом холоднее. — Однако... Александр молод, пылок. Он не всегда видит... границы.

Она вернулась к своему креслу и села, аккуратно расправляя складки платья. Нарочито деловая. Спокойная. Рассудительная.

— Я долго думала, как поступить в сложившейся ситуации, — продолжила Анна Павловна. — И пришла к решению, которое, надеюсь, окажется благом для всех.

Она обменялась быстрым взглядом с Фридрихом Карловичем.

— Фридрих Карлович, — она повернулась к нему, — не расскажете ли Дарье о вашем предложении?

Фридрих Карлович выпрямился в кресле, явно испытывая неудобство. Я ощущала себя не лучше. Предчувствие западни, которая вот-вот должна схлопнуться, все нарастало.

— Видите ли, Дарья, — начал он, снова избегая смотреть мне в глаза, — я давно высказывал Анне Павловне свое восхищение вашими способностями. В Петербурге, где я имею честь преподавать, такой ум был бы весьма ценен. Имперская Академия Наук всегда рада природным талантам, и при должном... покровительстве...

— Скажите прямо, Фридрих, — прервала его Анна Павловна. — Вы готовы взять Дарью под свое крыло в Петербурге?

— Да, это так, — он кивнул, все еще не глядя на меня. — У меня есть связи... возможности помочь с образованием... с положением в обществе.

Я сидела, застыв от изумления. То, что я слышала, казалось невероятным.

Да, я ожидала всяческих поворотов. Вплоть до того, что барыня решит втихомолку продать меня Шаховскому или отправить в какой-нибудь монастырь. Но это?

— Видишь ли, Дарья, — снова заговорила барыня, наблюдая за моей реакцией, — я готова переуступить тебя Фридриху Карловичу. Конечно, не сейчас. После того, как ты завершишь прачечную и дашь все необходимые советы Александру для дальнейших улучшений имения. Но затем...

Она сделала паузу, явственно наслаждаясь моментом и моим изумленным видом.

— Я дам тебе вольную, — произнесла она наконец. — И не просто вольную. Я готова предоставить тебе документы, удостоверяющие, что ты — дальняя родственница нашей семьи. Найденная, так сказать, в захолустье, но несомненно имеющая право на лучшую долю.

У меня перехватило дыхание. Вольная. Документы. Петербург. Это было то, о чем я даже не смела мечтать. Я даже не думала о подобном! Конечно, мысли о вольной были весьма соблазнительны, ведь за ближайшие три года может много чего случиться, но вот так? Сразу и все на блюдечке с голубой каемочкой? Еще и от барыни, которая выражала явное неудовольствие в мою сторону?

— Конечно, — продолжала Анна Павловна, обмахиваясь веером, хотя в комнате и без того было прохладно, — придется подучить тебя этикету, манерам. Но все можно будет объяснить твоей... предыдущей жизнью в провинции.

— Это... это очень щедрое предложение, — пробормотала я, все еще не веря своим ушам. — Но почему...

— Почему я это делаю? — Анна Павловна рассмеялась, но в смехе этом не было тепла. Конечно… Ведь все это была лишь игра, правда? — Я же сказала — я человек широкой души.

Затем она подалась вперед, и тон ее изменился. Будто на миг она приспустила со своего лица маску.

— И еще я мать, которая любит своего сына, — добавила она тише. — И не может допустить, чтобы его жизнь была разрушена... неподходящими связями.

Вот оно. Настоящая причина. Я опустила глаза, чувствуя, как краска заливает мое лицо.

— Я вижу больше, чем ты думаешь, Дарья, — продолжила Анна Павловна. — Я вижу взгляды, которыми обменивается мой сын с тобой. И твои взгляды тоже.

Она встала, подошла к маленькому секретеру у стены и достала из него конверт.

— В Петербурге тебя ждет новая жизнь, — сказала она, возвращаясь. — Образование, положение в обществе, возможность применить свой ум без... осложнений. Возможно, у тебя сложилось ложное представление обо мне. Но поверь, я не столь… озлоблена и неблагодарна, чтобы не отметить, как твое внезапное прозрение, — при этом она окинула меня оценивающим взглядом, — повлияло на мою жизнь, жизнь моих детей и всех, кто живет в нашем поместье. Мое предложение больше, чем щедрость. Подумай сама, что лучше — остаться здесь, где ты всегда будешь крепостной, какой бы умной ни была, или уехать и стать... кем захочешь.

Она протянула мне конверт.

— Здесь задаток от Фридриха Карловича — сто рублей. Считай это платой за твои будущие услуги как его ассистентки. И письмо, подтверждающее его намерения.

Я взяла конверт дрожащими руками, не зная, что сказать. В голове поселился абсолютный сумбур.

— Анна Павловна, могу я... — начал Фридрих Карлович, но барыня остановила его жестом.

— Дарье нужно время обдумать наше предложение, — повелительно сообщила она. — Это решение не принимается за пять минут, не так ли?

Она снова посмотрела на меня, теперь уже с нескрываемым торжеством в глазах.

— Я даю тебе неделю, Дарья. Через неделю жду твоего ответа. Но помни, — ее голос стал жестче, — такой шанс выпадает раз в жизни. Не всякая крепостная получает вольную, не говоря уже о... повышении в обществе.

— Спасибо, — я наконец обрела голос. — Я... подумаю.

— Вот и хорошо, — Анна Павловна снова улыбнулась своей холодной, но такой нарочитой улыбкой. — А теперь можешь идти. У нас с Фридрихом Карловичем еще есть дела.

Я поднялась, сделала книксен и направилась к двери. Уже у выхода я обернулась. Фридрих Карлович все так же сидел, отведя глаза, а Анна Павловна смотрела мне вслед с выражением, которое можно было бы принять за доброжелательность, если бы не холодный расчет в ее глазах.

Выйдя из гостиной, я прислонилась к стене в коридоре, пытаясь перевести дыхание. Голова кружилась от мыслей. Вольная. Петербург. Общество. Академия Наук.

Но цена... Цена этому была — отказаться от всего, что начинало зарождаться между мной и Александром Николаевичем. И забыть о тепле, которое я чувствовала рядом с Гаврилой. Но, может это и к лучшему? Никаких мук сердца. Я смогу заняться своими делами…

Только вот в груди от этого начинало болезненно ныть.

Я сжала конверт в руке, чувствуя, как разрывается мое сердце между соблазном свободы и теми узами, что уже связали меня с этим местом и его людьми.

“Что же мне делать?” — единственная мысль билась в голове, когда я спускалась по лестнице барского дома, спеша убраться подальше от этих стен, внезапно ставших для меня душными.