Глава 32

Конверт жег мне руки весь путь до моей каморки во флигеле. Только там, убедившись, что никто не увидит, я осмелилась открыть его. Внутри действительно лежали деньги — сумма, о которой я и мечтать не могла. И письмо от Фридриха Карловича, где он “выражал надежду на плодотворное сотрудничество” и обещал “достойное применение моим талантам” в Петербурге.

Я сидела, глядя на эти деньги, и не могла поверить, что все это происходит со мной. Вольная! Возможность выйти из крепостного состояния, стать свободным человеком. Да еще и с положением в обществе, с документами о родстве с дворянским семейством. Такой шанс и впрямь выпадает раз в жизни.

И все-таки... все-таки сердце мое сжималось от боли при мысли, что придется оставить все, что я почти начала считать своим. Имение, ставшее мне домом. Людей, к которым я привязалась. Свои проекты, едва начатые...

И Александра Николаевича с его добрым взглядом, теплой улыбкой, умом, который так созвучен моему.

И Гаврилу с его надежностью, силой, глубиной чувств, что проглядывала иногда сквозь суровость.

А еще я прекрасно понимала, что ежели соглашусь, то стану должницей Анны Павловны и тем самым позволю той вить из меня веревки. Только вот… а разве сейчас она не может делать того же? Она вольна продать меня, если только захочет. Может приказать меня высечь или навсегда пристроить за мойку ночных горшков.

Я провела бессонную ночь, ворочаясь на постели, перебирая в голове все за и против. К утру голова была тяжелая, словно в нее залили свинец, а решения так и не пришло.

Но жизнь не останавливалась. Утром меня ждали дела — прачечная, которую нужно было довести до ума. Должно же быть в этом какое-то провидение: доделаю работу, а там уже и решу, как быть дальше.

Прачечная стала моим спасением от тяжелых мыслей. Александр Николаевич уже распорядился о возведении нового здания рядом со старым. Куда более просторного, с высокими потолками и множеством окон для лучшего освещения.

Здание спроектировала сама, разделив его на несколько помещений. В первом, обширном и светлом, планировала разместить стиральные машины, вдоль стен, по кругу. Четыре больших бочки, установленных на прочных станинах, с встроенными внутрь деревянными лопастями, что ворочали бы белье во время стирки. Каждая бочка приводилась в движение через систему ременных передач от общего вала, а тот, в свою очередь, — от большого колеса во дворе, где был бы впряжен ишак или лошадь.

Во втором помещении разместила множество больших чанов для полоскания, с особой системой подачи воды — я придумала провести деревянные трубы от чистого источника выше по склону, чтобы вода поступала самотеком, без надобности таскать ее ведрами. А отработанную воду можно выводить по другим трубам вниз по склону, в специальные отстойники, а оттуда — в речку, но уже очищенной.

В третьем помещении планировала установить усовершенствованные выжималки — больше прежних, с металлическими валиками вместо деревянных. А в четвертом — сушильные рамы, что выдвигались бы на солнце в хорошую погоду или оставались под крышей в ненастье, с системой горячего воздуха от печи для зимнего времени.

Семен Терентьевич, узнав о моем проекте, только головой покачал:

— Экая ты голова, Дарья! Да у нас и в городе прачечной такой нет, не то что в селе.

Когда я объяснила прачкам, как будет устроена новая прачечная, поначалу (как, впрочем и всегда) многие испугались, что останутся без работы. Но я успокоила их — работы меньше не станет, белья прибавится, ведь барин думал о приеме заказов из города и соседних имений. Просто труд станет легче, и здоровье их не будет так страдать от тяжелой работы.

Я вложила в этот проект все свои знания и умения, что удалось перенести из прежней жизни в нынешнюю. Приходилось немало думать, как воплотить то, что знала о принципах работы стиральных машин, используя доступные здесь материалы и технологии.

Особенно много времени я потратила на расчеты — как сделать бочки достаточно прочными для постоянного вращения, как закрепить лопасти внутри, чтобы не отрывались от движения воды и тяжелого белья, как правильно рассчитать передаточное число, чтобы машины вращались с нужной скоростью — не слишком быстро, чтобы не повредить ткань, но и не слишком медленно, чтобы стирка была эффективной.

Мне помогали мои верные подмастерья, Макар и Ерема, впитывавшие новые знания как две жадные губки. А вот Гаврила... Гаврила так и не пришел, хотя его искусные руки очень пригодились бы при изготовлении металлических частей для машин. Вместо него работал другой кузнец, из соседнего села, присланный Семеном Терентьевичем.

Однажды вечером я сама набралась храбрости и пошла к Гавриле в кузню. Сердце колотилось так, что я со всей ясностью поняла сравнение “как бешеное”. Мое сейчас суетилось именно так.

Из кузни доносился звон молота по наковальне. Ритмичный, звонкий и четкий, как и всегда. Но на сей раз я даже не понимала, успокаивает меня этот звук или напротив еще больше тревожит.

Я еще не дала ответа барыне, но чувствовала, что должна понять, что меня здесь держит кроме работы. И Гаврила был аккурат из тех моментов, что бередили мне душу.

Я остановилась у входа, наблюдая за ним. Гаврила не заметил меня сразу — был сосредоточен на работе, выковывая какую-то мелкую деталь. Его движения были точными, уверенными. Привычная картина. Он весь такой был.

— Гаврила, — окликнула я негромко, когда он отложил молот.

Он вздрогнул, обернулся. В его глазах блеснуло ответом пламени из горнила, а после сменилось... радостью? Удивлением? Но тут же скрылось за обычной сдержанностью.

— Дарья, — он кивнул. — Что привело?

Голос его был холоднее, чем я того ждала. Впрочем… сколько мы не виделись толком? Особенно после того разговора?

— Прачечная, — я сделала шаг внутрь, обняла себя за плечи, но тут же опустила руки. Не стоит выказывать своего волнения и вот так закрываться. — Много металлических частей нужно для стиральных машин. Кузнец из Заречья старается, да не все ему по силам. Не твоего умения человек.

— Вот как, — Гаврила опустил взгляд, вытирая руки тряпицей. — Так за этим пришла?

В его голосе мне слышалась горечь. Как же хорошо я умела теперь распознать его интонации. Раньше-то все едино казалось. Хмурый и хмурый. А теперь..? Теперь я его будто бы ощущала.

— Не только, — честно призналась я. — Поговорить хотела. Ты... избегаешь меня.

— Работы много, — ответил он, отворачиваясь к горну. — Да и ты, смотрю, вся в своих машинах.

— Гаврила, — я подошла ближе, — я хотела спросить... если бы... — я замялась, подбирая слова, — если бы мне предложили уехать отсюда, ты бы хотел, чтобы я осталась?

Он резко повернулся, посмотрел на меня пристально:

— Уехать? Куда?

— В Петербург, — я решила не открывать всей правды в деталях, но все же поделиться честно. — Для обучения. С возможностью получить вольную.

Он молчал долго, глядя куда-то поверх моей головы.

— И ты... хочешь уехать? — наконец спросил тихо.

Я вздохнула:

— Я не знаю. Потому и пришла к тебе.

— Знаешь, Дарья, — он вернулся к наковальне, провел рукой по ее стальной поверхности. — Я человек простой. Живу как жили деды-прадеды. И счастье мое — тоже простое. Дом, работа, семья...

Он замолчал, но я поняла невысказанное.

— Я всегда думал, — Гаврила провел рукой по бороде, — что лучше синица в руках, чем журавль в небе. То, что есть — оно верное, надежное. А то, что где-то там, — он махнул рукой в сторону, — может, и краше, да кто знает, дотянешься ли?

— Я понимаю, — ответила тихо. — Но иногда... иногда хочется узнать, что там впереди.

— Тебе, может, и хочется, — он пожал могучими плечами. — А я свое место знаю, и оно — здесь.

— И ты хочешь, чтобы мое — тоже здесь было? — я не удержалась от вопроса.

Гаврила посмотрел мне прямо в глаза:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Дарья. Но думаю, что счастье твое... оно ближе, чем кажется. Со мной. Если бы ты только...

— Только что? — я затаила дыхание.

— Только, чтобы душа твоя здесь была, а не там где-то, в облаках, — он говорил медленно, явно подбирая слова. Не хотел меня ранить? Или же просто сам в себе разобраться силился? — Чтобы дом наш — домом был, а не мастерской вечной. Чтобы дети наши... — он запнулся, — ежели Бог даст, росли как все, а не среди железок каких.

Я молчала, понимая все яснее: мы с Гаврилой смотрим в разные стороны. Он видит домашний очаг, детей, традиционный уклад, где мои “думки”, как он их называл, лишь дополнение к основному, женскому делу.

А я... я видела мастерскую, проекты, работу мысли, а семья — дополнение к этому, пусть и важное.

— Я не смогу запретить себе думать, Гаврила, — наконец произнесла я. — Не смогу видеть, как что-то можно улучшить, и не пытаться это сделать.

— И я не прошу себе того запрещать, — он покачал головой. — Я только... я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, Дарья. Такой, какая она есть. А не я — частью твоих затей.

В этих словах была вся суть нашего разлада. Я хотела, чтобы он принимал меня целиком, с головой ушедшую в изобретения. А он хотел, чтобы я приняла его жизнь такой, как она есть, с традициями и устоями.

— Я понимаю, — проговорила тихо. — На твоем месте я, может, так же думала бы.

— А на своем? — он пристально смотрел на меня.

— На своем... я должна идти вперед, за журавлем, — сказала я, наконец признаваясь и себе самой. — Иначе всю жизнь буду жалеть, что не узнала, что могло бы быть.

Гаврила долго смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Только понимание и глубокая печаль.

— Значит, так тому и быть, — сказал он наконец.

— Прости, — прошептала я.

— Не за что прощать, — он повернулся к горну, поворошил угли. — Каждый своей дорогой идет. Твоя — не сюда. Я это, кажись, всегда знал. Только... надеялся.

Эти простые слова ранили глубже, чем любой упрек. Я стояла, не в силах двинуться с места, понимая, что больше мне нечего сказать. Гаврила взял молот, вернулся к наковальне — его жизнь продолжалась, точная, размеренная, ясная. А моя вот-вот должна была измениться.

— Придешь завтра в прачечную? — все же спросила я. — Нам правда нужна твоя помощь.

— Приду, — ответил он, не оборачиваясь. — Я свое дело знаю.

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть, и вышла из кузни. Уже на пороге обернулась. Гаврила ударил молотом по раскаленному железу. Пластина раскололась надвое, а оголовье молота слетело с ручки. Гаврила отшвырнул палку, сам же уперся руками в наковальню и голову понурил.

— Иди, Дарья, — велел он, не оборачиваясь. И в голосе его такая надсадность прозвучала, что у меня все слова застряли в глотке липким тугим комом. И сглотнуть его вместе с непрошенными слезами никак не удавалось.

Но я задрала голову повыше и… вышла.

Я запомню его сильным, надежным, верным своему делу.

Наш разговор расставил все по своим местам. Он останется здесь, а я — уеду. И мы оба это понимаем. Без упреков, без просьб остаться. Просто две дороги, которым не суждено пересечься.

С тяжелым сердцем я направилась домой, но с каждым шагом крепло мое решение. Я дам ответ барыне. И этот ответ будет “да”.

Целыми днями я пропадала в строящейся прачечной, совершенствуя стиральные машины, устанавливая новые приспособления для полоскания, проверяя работу выжималок.

За день до обозначенного барыней срока, когда я проверяла, как крутится барабан новой стиральной машины, в прачечную вошел Александр Николаевич. Я сразу поняла по его лицу — он знает. Волнение и смурная серьезность в его чертах обозначились отчетливо.

— Дарья, — начал он, не тратя времени на приветствия. Отозвал только жестом головы в сторонку, хотя в прачечной никого и не было, время было обеденное, но я в последние дни совершенно не хотела еды. Потому и была здесь одна.

Я вытерла влажные руки о фартук и пошла за ним в небольшой закуток, что еще пустовал. Здесь планировалась кладовка, тесная и небольшая, потому мы оказались хоть и скрыты от посторонних глаз, но уж больно близко друг к другу.

И при том, в каком настроении находился барин, я понимала, что разговор пойдет о личном, а не о работе. При таких мыслях сердце мое по обыкновению принималось скакать в груди в воплощении хаоса.

— Правда ли, что моя матушка предложила тебе уехать с Фридрихом Карловичем в Петербург?

Он не стал ходить вокруг да около. И в лицо глядел мне прямо, улавливая малейшие колебания эмоций.

— Да, — мой ответ прозвучал тихо, но от того не менее твердо. Я тоже смотрела ему в глаза. И боялась того, что могу там увидеть. — Правда.

— И ты... согласилась? — в его голосе было столько сдержанной боли, что сердце мое сжалось.

— Я... еще не дала ответа, мне был дан срок, чтобы все обдумать.

— Но ты склоняешься к согласию, — он произнес это не как вопрос, а как утверждение.

Я молчала, не зная, что сказать. Да, мысль о свободе, о Петербурге, о возможностях манила меня. Но и мысль о разлуке с ним терзала душу. И сколько еще всего я могла сотворить в этом имении? Сколько людей здесь стали мне близки… Но ведь все это возможно и там, в Петербурге?

— Послушай, — Александр сделал шажок ко мне поближе. Чуть склонился, ловя мой взор, едва я только попыталась его опустить. Даже коснулся на миг подбородка, заставляя голову поднять. Правда сразу отпустил. То ли не хотел смущать, то ли сам боялся своих реакций.

Я видела тревогу в его глазах. Видела напряжение в его теле. И сама себя так же ощущала. Сейчас он станет меня отговаривать. А ведь может даже запретить, ежели захочет.

— Я понимаю, что это заманчивое предложение для тебя, — продолжил он. — Вольная, Петербург... Но неужели тебе непонятно, что моя матушка просто хочет... убрать тебя отсюда?

— Понятно, — отозвалась осторожно. Тут главное было верные слова найти. — Она боится, что между нами... что вы... ко мне...

Слова давались с трудом, но он понял сразу. Поднял взгляд к потолку, будто взывал за помощью к высшим силам. Вдохнул глубоко и на меня снова поглядел. И мука в его взоре теперь еще ярче светилась, неприкрытая.

— И она права, — признание далось ему легче, чем я представляла. Никаких отрицаний. — Я действительно... испытываю к тебе чувства, которые выходят далеко за рамки отношений барина и крепостной. Даже очень умной крепостной.

Мы смотрели в глаза друг другу, каждый в поиске своих ответов. Каждый в своем страдании. Слишком близко друг к другу, но вместе с тем слишком далеко.

Он был мечтателем, мой барин, какой хотела бы быть и я сама. Мыслить свободно, без ограничений и идти по тому пути, что хочешь… Он видел во мне друга, единомышленника и… теперь стало очевидно — женщину. И это понимание обрушилось на меня лавиной. Сейчас, когда он стоял напротив, руки так и тянулись коснуться. Словно запретный плод, что был так сладок.

Он и сам потянулся было к моему лицу ладонью, но лишь скользнул по коже, обжигая касанием, а после уперся в стену за моей спиной. Я оказалась в еще более тесной клетке…

— Александр Николаевич, — я едва не задыхалась от его близости, от желания окунуться в эту мечту. Никогда прежде, ни в этой жизни, ни в прошлой, таких ярких чувств я не испытывала. И поддаться им было так… соблазнительно… Несмотря на весь мой рационализм. Несмотря на мою разумность и расчетливость, рядом с Александром мне хотелось просто… быть. Без оглядки. — Я тоже...

— Нет, — он почти взмолился. И тут же второй рукой зажал мне рот. Прижался почти всем телом, а между нашими лицами осталось всего ничего. — Не говори сейчас ничего, прошу тебя. Я не имею права удерживать тебя, если ты решила уехать. Матушка права в одном — в Петербурге тебя ждут возможности, которых здесь нет. Я мог бы сделать тебя своей любовницей, — надсадно, едва ли с хрипом шептал он, а я смотрела, широко распахнув глаза, — мог бы подпустить тебя ближе, чем любую другую. Или мог бы дать тебе вольную, мог бы поставить тебя над всеми прочими, но это не принесет тебе счастья, понимаешь? Люди… они слишком закостенели в своих убеждениях. Я не хочу всего этого тебе. Понимаешь? Статусы… чертовы статусы важнее для них, чем сам человек!

Последнее он едва не прорычал. Убийственно зло. Но злость эта была направлена не на меня, потому страшно мне не было. Я словно бы и сама окуналась сейчас в его боль.

Да, он сам не предлагал мне вольную прежде, и теперь мне стало очевидно почему — для него мой статус не имел значения. Он видел меня саму, целиком и полностью.

И ежели мыслить по его логике, то я, пожалуй, с ним даже соглашалась. Получи я эту злополучную бумажку, что со мной бы здесь стало? Здесь, в селе и без того многие смотрели косо, что я занимаюсь не “бабьим делом”, но покуда я оставалась им равной, терпели. Мало ли каковы барские причуды. Да и то, когда меня с барщины на оброк перевели, кто-то и порадовался, а кто-то и поворчал. А ежели бы я стала не чета им? Как знать, куда бы все свернуло. Обида на чужое благополучие разжигает в чужих сердцах зависть… А уехать? Куда? Бывшая крепостная, без мужа, без связей, что я стала бы делать? Меня бы не пустили ни в один институт, ни на одно производство. А что бы заняться собственным делом, нужны средства и связи.

Коих у меня, очевидно, не было. И вот тут мы возвращаемся к рационализму. Александр увидел это все раньше меня, очевидно. Я же… в своих работах и вовсе толком не задумывалась.

Я взялась за его ладонь, потянула от своего лица. Он отпустил, не отстранился. Только уперся своим лбом в мой.

— Видит Бог, как бы я хотел, чтобы все было иначе. Но то, как все складывается сейчас, Дарья… Это лучший вариант для тебя.

— А вы? — спросила я, не в силах удержаться. — Что ждет вас?

Он прикрыл глаза. Чуть двинул головой, ласкаясь нашим соприкосновением. И мне от того тоже было и сладко, и мучительно. Мы словно танцевали вдвоем на тончайшей грани, где один неверный шаг грозил каждому крахом.

— Мне нужно остаться здесь. Имение... Ты же знаешь, в каком оно было состоянии. Без меня все снова пойдет прахом. Люди... они зависят от правильного управления. Я не могу оставить их… Даже в угоду собственным чувствам.

В его словах я слышала эхо своих собственных мыслей. Имение снова начнет гибнуть без его твердой руки. Я ведь видела счетные книги. Он сидел над ними часами, сводя одно с другим и выверяя дальнейшие планы. Прошло всего ничего с его возвращения, но положение поместья стремительно улучшалось.

И наверное, если бы Александр сейчас все бросил и поехал бы вместе со мной, хоть тайно, хоть явно, я бы просто перестала его уважать.

И именно поэтому меня с такой силой тянуло к нему. Он выбирал то, что будет правильным для тех, кто зависит от него. Он знает, что такое ответственность.

Но и я сама не могла отказаться от такого шанса…

— Что бы ты ни решила, — он открыла глаза, и теперь я видела в них отражение своих собственных, — знай, что я поддержу тебя. И... если ты когда-нибудь захочешь вернуться… Все равно в каком статусе… Здесь у тебя будет дом.

— Спасибо, — прошептала я, а у самой уже жгло глаза, и ресницы стали мокрыми и тяжелыми.

Душу выкручивало, как белье в моих выжимных машинах. Выворачивало наизнанку от чувства несправедливости. Почему все так сложно? Почему нельзя просто быть вместе с тем, кто тебе дорог? Сколько всего в этом мире мы могли бы сотворить вдвоем, сколько горизонтов увидеть?

И он вдруг не выдержал, скользнул рукой под мой платок на затылке, коснулся пальцами волос. Но не держал, я могла бы уклониться, ежели бы захотела.

Но я не хотела. Прикрыла глаза и позволила этому случиться.

Его губы были мягкими, но целовал он уверенно. Трепетно и вместе с тем с силой тех эмоций, кои мы оба испытывали. Я не смела поднять рук, вытянула их вдоль тела, сжимая пальцы до впившихся в ладони ногтей.

Это был прощальный поцелуй, мы оба это понимали. Поцелуй с солоноватым привкусом моих слез, недосказанных слов и… моей грядущей свободы.

Александр отстранился, сверкая глазами, как если бы в них разверзлось ночное звездное небо.

— Не плачь, — он вытер мои мокрые щеки. — Иди вперед с гордо поднятой головой и покажи всем, на что способна.

Я шмыгнула носом и кивнула ему.

— И помни, как бы ни сложилось что дальше, я всегда буду готов выручить тебя.

Я кивнула снова, боясь раскрыть рот и сказать хоть слово. Это могло дать волю рвущейся наружу боли. И не нужно было ни мне, ни ему.

Александр снова стер слезы с моих щек и… сделал шаг назад.

А после вышел из каморки. Я ступила за ним. В прачечной все еще было пусто. Барин осмотрел все помещение, а после снова на меня, улыбнулся, как он умел, придав себе снова этаких залихватский ребяческий вид.

— Прачечная выглядит превосходно. Ты, как всегда, превзошла все ожидания.

И ушел, оставив меня со светлой грустью на сердце.